содержание

Духовная жизнь Константинополя и Антиохии глазами СВТ. Иоанна Златоуста

(исторический контекст проповеди)

 Ирина Юрьевна Капитанникова

 Многоаспектное изучение городской культуры – одна из ключевых тем отечественной и зарубежной византинистики. Без ее глубокого понимания невозможно постижение истории  Византии в целом. Но большая часть работ посвящается социально-экономической стороне ее городской цивилизации. По сей день остаётся практически незатронутой духовная сторона городской жизни. Поворот науки к всестороннему изучению человека в общественной жизни предполагает реконструкцию  менталитета: если не заглянуть во внутренний мир византийского горожанина, то хотя бы попытаться почувствовать ту обстановку, в которой этот мир мог формироваться. Невозможно на первый взгляд даже предположить, сколько пластов вмещает в себя духовная жизнь любого крупного города, не говоря уже о таких средневековых мегаполисах, как Антиохия и Константинополь. Мы ограничимся только попыткой показать, как жила христианская община упомянутых византийских городов, какие вопросы волновали этих людей и как они решались, как шло воплощение в жизнь принятых ими евангельских идеалов.

Как мы считаем, наиболее представительным материалом в этом случае послужат сочинения Константинопольского епископа свт. Иоанна Златоуста (344/354 - 407), наряду со свтт. Василием Великим и Григорием Богословом, одного из трёх крупнейших учителей Восточной Церкви. Подробности его биографии выходят за рамки настоящего исследования. Достаточно упомянуть, что  авторитет Иоанна Златоуста как оратора и «блестящего проповедника» [1:67] абсолютно неоспорим для всех последующих поколений и народов. Современными учеными его имя ставится в один ряд с Демосфеном («у афинского патриота не было более достойного наследника» [1:308]) и Цицероном [4:351]. Именно ему удалось совершенным образом соединить традиции тысячелетней античной риторики с новой, христианской, в «органичный, единый сплав» [4:351]. В его творчестве эта обогащённая нравственным содержанием новая традиция находит своё высшее, венчающее воплощение [1:308]. Таким образом, перед нами источник, обладающий огромной историко-культурной и литературной ценностью. Но он ценен не только сам по себе, но и как продукт определённой культурной среды. «Можно говорить о не меньшем влиянии эпохи на формирование и эволюцию ораторского искусства вообще» [4:353]. И произведения Иоанна Златоуста неизбежно погрузят нас в общую духовную атмосферу того времени, отличающуюся интенсивным течением творческой мысли. Его труды не будут оторваны от реальной жизни ещё и потому, что, занимая епископскую кафедру, Златоуст всегда находился в самой гуще событий. В период утверждения христианства это была в большей степени административная служба, и с конца IV века епископ – уже «настоящий «мэр» города, от которого во многих случаях зависит благосостояние последнего» [8:94]. Безусловно, исключительная одарённость Златоуста как оратора прилагалась к его первой и основной задаче – нести своей пастве свет слова Божия. В этом отношении он всегда будет отличаться от своих языческих предшественников «духовной атмосферой своего творчества» [1:298]. Используя весь блеск аттического красноречия, он никогда не любил его самого по себе. Форма его «слов», «филигранная риторическая отделка» [4:351] при всём своём совершенстве всегда вторичны. «Его цель – содержание, смысл, максимальное доведение его до слушателя. В то же время, как отмечают и светские исследователи, «Златоуст не был религиозным фанатиком, сторонником превращения города в известное подобие монастыря» [4:349]. В его проповедях нет ни капли ханжества, исключительного упора на назидательность. Иоанн Златоуст никогда не давит своим авторитетом на слушателей, не стремится пугать карами за отклонения от евангельских норм. Он несёт в первую очередь благую весть и стремится достучаться до каждого. Все проповеди Златоуста предполагают очень тесный, глубокий контакт с аудиторией, что не было характерно для языческой риторики. Не доходя до панибратства, Иоанн, тем не менее, всегда обращается к слушателям, своим духовным чадам, как к своим родным, за которых у него искренне болит душа; старается затронуть сердце каждого прихожанина. Он никогда не отходит от живого языка, не скатывается к бездушному оперированию мёртвыми словоформами. В этом отношении его поражает «натуральностью изложения, чётко расставленными смысловыми акцентами, тонкостью наблюдений, обилием доступных примеров из современной жизни» [4:352]. Именно на гармоничном сочетании живых примеров «от обыкновенных предметов» [7:51] и евангельских и апостольских цитат и строятся его проповеди. Такая практика совмещения в одной плоскости «уроков бытового благонравия и высшего видения мирового порядка» [1:161]  идет ещё от ветхозаветной «Книги притч Соломоновых». Сам Иоанн Златоуст характеризует этот приём на материале посланий апостола Павла: «Кто составляет всю речь свою всецело из предметов тяжёлых, тот бывает несносен для слушателя и часто вынуждает душу, не переносящую тяжести его слов, отвращаться от них; а кто разнообразит речь и составляет её больше из лёгких, чем трудных предметов, тот прикрывает тяжесть предмета и, успокоив слушателя, таким образом, успешнее убеждает и привлекает его» [5:317]. И, надо сказать, это ему несравненным образом удаётся. Именно Иоанн Златоуст поэтому считается создателем в полном объеме общего стиля проповеднической прозы, которого церковь в идеале должна была придерживаться все последующие века.

Безусловно, сказанное Иоанном Златоустом нельзя безоговорочно спроецировать на современное ему антиохийское и константинопольское общество. Любая проповедь всегда устремлена от этого мира ввысь. Но не разделяем мы и точку зрения, что «как правило, хорошее пребывает в сфере идеального, дурное – реального» [3:130]. Более-менее точно определить, каким на деле было это соотношение, пока не представляется нам возможным, хотя именно это, по нашему мнению, и представляет наибольшую ценность. Мы же попытаться на материале проповедей понять, какой Иоанн Златоуст видел свою паству; что он порицал, а что оставлял на совести самого человека, какие вопросы волновали его и этих людей больше всего в то время.

Нельзя рассматривать деятельность Иоанна Златоуста в отрыве от общих культурно-исторических процессов. Иоанн творил в сложной обстановке. Христианство на тот момент составляло ещё далеко не единственную конфессию. Несмотря на эдикт императора Феодосия и постановления II Вселенского (Константинопольского собора) 381 г. позиции язычества и иудейства были ещё сильны, а ереси только набирали силу.  Представители христианских общин жили отнюдь не в «тепличных» условиях. Более того, это было время крупнейших духовных сдвигов, охвативших всё средиземноморское культурное пространство. Можно говорить не о смене идей, но о смене типов сознания [3:101]. Не стоит упрощать этот процесс, сводя его лишь к повсеместному утверждению идеи христианства. Духовную сферу общества в то время охватил общий подъём. Люди словно очнулись от своеобразной спячки, когда судьбы всех определял исключительно обычай. Теперь же в силу разных причин для личности становится возможным думать самостоятельно, и духовная культура превращается в одно из важнейших средств этого «самостояния» [3:121]. Для периода такой «оттепели» характерно огромное разнообразие путей духовного развития. «Не одна концепция сменяет другую, но концепции (самые разные) сменяют отсутствие концепций» [3:103]. Эта наэлектризованная атмосфера культурного плюрализма, исключительной «пытливости умствований» [5:514] чрезвычайно способствовала и возникновению всевозможных ересей, и вообще духовным «блужданиям» рядовых византийцев. С таким подвижным в духовном плане сознанием людей и приходилось иметь дело «проповеднику-борцу» [4:349] Иоанну Златоусту. Его духовных чад отовсюду подстерегали бесчисленные соблазны. Сама городская жизнь, её ритмы и законы часто входили в противоречия с очевидными для христианина взглядами на жизнь. И преодолеть эти стереотипы, то, что на протяжении веков считалось абсолютно «нормальным», было далеко не просто. «Две столицы» Восточной Римской империи, с которыми судьба связала его деятельность – малая родина Антиохия, что «первая украсилась именем христиан» [6:169], и «царственный град» [8:119] Константинополь – ещё сохранявшие традиции «оживлённой, богатой и пышной жизни эллинско-римских полисов» [8:119], представляли своим жителям весь спектр тогдашней инфраструктуры, особенно по части досуга. «Городская жизнь в представлении византийца характеризовалась целым рядом культурных благ, удовлетворению потребности в которых служили… публичные учреждения городов» [8:98]. В любой работе о византийском городе можно прочитать о чрезвычайной популярности, которой пользовались бани, ипподромы, цирки и театры у столичных горожан. «Всё, кажущееся неудобопостижимым для ума, стало возможным для искусства» [6:221]. «На зрелища приглашают каждый день, и никто не ленится, никто не отказывается, никто не ссылается на множество занятий; но, как готовые и свободные от всякой заботы, бегут все… А когда нужно идти в Церковь, тогда, как бы нисходя с какой-либо высокой ступени и унижая своё достоинство, он очень медлит и идёт лениво и потом надмевается, как будто он сделал какое-нибудь одолжение Богу» [7:52] - восклицает по этому поводу Иоанн Златоуст. Можно сразу заключить, что его община, за каждого члена которой он должен был держать ответ, была отнюдь не собранием агнцев. И проповеди были нужны ей не только как благочестивое времяпрепровождение. «Мы не просто хотим читать вам истории, но с тем, чтобы исправить каждую из возмущающих вас страстей. Поэтому и делаем частые увещания, предлагая вам разнообразную беседу» [6:165] – говорит об этом сам проповедник. Но, как уже упоминалось выше, сочинения Иоанна Златоуста вошли в историю не в качестве голого морализаторства. Он от лица всего христианства признаёт за человеком право на ошибку, при всей своей близости к совершенству понимает слабость человеческой природы и от души сопереживает всем этим людям. «Если вы скажете только, что я осуждал их, то возбудите в них гнев, нанесёте рану, а лекарства не приложите; но если объясните им, что я осуждал их не как враг, а как сетующий друг, то они примут осуждение с великим удовольствием, потому что обратят внимание не на слова, а на расположение говорящего» [7:55] – обращается Иоанн в проповеди к своим слушателям по поводу не бывших в тот день в храме. Сама цель его проповедей гораздо шире: «не мне, говорит он, удели эти два часа, а самому себе, чтобы тебе получить некоторое утешение от молитвы отцов, чтобы выйти отсюда исполненным благословений, чтобы отойти ограждённым со всех сторон, чтобы, приняв духовное оружие, ты сделался непобедимым и неуловимым для дьявола» [7:54]. Иоанн Златоуст, всегда оставаясь верным идее, что «мы получим величайшее воздаяние не только за собственное исправление, но и за исправление других» [6:223], не стремиться добиться этого любой ценой.  Указание человеку «в лоб», что всё, что он делает – неправильно, во все времена и у всех народов вызывало обратную реакцию. В этом отношении Иоанн оказывается до известных пределов реалистом. Сам выдающийся аскет, он никогда не требует от своей паствы полного отречения от «мира сего», от его культурных ценностей и замыкания в этакой «раковине». В этом отношении его позиция такова: «пользоваться миром, но не злоупотреблять им» [5:364]. Нет пользы в том, что человек как самоцель отринет от себя всё, станет чуждаться других людей, предастся культурной деградации. Горожанин, по мнению Златоуста, должен всегда оставаться горожанином, особенно если ему судьбой отпущено жить в столь «счастливом, великом, славном городе» [8:119], как Константинополь или Антиохия. Другое дело, что все блага цивилизации должны занимать установленное им место. «Если ты христианин, - говорит Златоуст - то нет у тебя города на земле: художник и содетель нашего города Бог (Евр. 11:10); хотя бы мы приобрели себе всю вселенную, все останемся в ней странниками и пришельцами. К небу приписаны мы, там жительствуем (Филп. 3:20): не будем же как дети, пренебрегая великим, дивится малому» [6:199]. «Не принесёт нам в день страшного суда никакой пользы то, что мы живём в главном городе с обширными портиками и другими подобными преимуществами… Разве кто при помощи этого преимущества прогнал уныние, или прекратил болезнь телесную, или отстал от пороков душевных?» [6:200] – вопрошает проповедник. В конечном счёте, подводит Иоанн своих слушателей и читателей к мысли, совсем другие вещи делают город «главным городом не на земле, а на небе» [6:197]. В контексте его проповеди это братолюбие и религиозная чистота, которые никем не могут быть отняты, подобно правам и привилегиям, или низвергнуты, как те же колонны и портики. В этом плане для Златоуста «город, в котором нет боголюбивых жителей, хуже всякой деревни и бесславнее всякой пещеры» [6:198]. То, что вся внешняя атрибутика не решает ровным счётом ничего в судьбе человека, Иоанн подтверждает, приводя в пример жителей сёл в окрестностях Антиохии: «Спросите кого-нибудь из этих деревенских жителей, ничего не знающих кроме своего заступа и плуга, о тех истинах, относительно которых языческие мудрецы не смогли сказать ничего здравого, несмотря на бесконечные свои изыскания и длинные рассуждения, он с великой мудростью точно ответит вам всё» [6:213]. Таким образом, цели уподобления Христу должна подчиниться вся жизнь христианина, а от каких именно удовольствий, предоставляемых центрами городской цивилизации, придётся отказаться, решается каждым конкретным человеком в индивидуальном порядке. Здесь у Иоанна Златоуста нет каких-либо мелочных указаний и шаблонных перечней. Общее же его мнение, ещё раз укажем, таково: «состояние здешней жизни нисколько не разнится от гостиницы и пребывания в постоялом доме» [5:220]; «всякая мирская вещь легко повреждается и не может доставить нам прочного удовольствия; но благочестие и доблесть душевная – совсем другое дело… Добрые дела останутся навсегда, и радости о них никто не возьмёт» [6:190]. Интересна позиция Иоанна Златоуста и в отношении конкретных проявлений «мира сего», в частности богатства. Златоуст неоднократно упоминает, что именно этим мерилом большинство людей продолжают «мерить» значительность и жизненную «успешность» своих сограждан. В частности, именно стремление в первую очередь к богатой жизни с «успешным» мужем  становится, по мнению епископа, главным поводом к повторному браку среди вдов [5:388]. «Не богатых обвиняю, и не богатство осуждаю, а худое употребление богатства, исстрачиваемого на распутство»; «богатство не зло, если мы хотим пользоваться им, как должно; а зло – гордость и тщеславие» – говорит он по этому поводу и призывает, «чтобы мы распоряжались им, а не оно нами; чтобы мы владели им, а не оно нами» [7:53]. «Для чего же раба ты делаешь своим господином?» [7:53] – определяет Иоанн Златоуст его законное место. Нам показались также очень интересными замечания Иоанна Златоуста по поводу тех или иных житейских вопросов, с которыми он сталкивается в повседневной практике. Многое из этого словно сказано в наше время. Особо примечательно в данном отношении «Слово на новый год». «Происходящие сегодня дьявольские всенощные гуляния, шутки, бранные крики, ночные пляски и смешные забавы хуже всякого неприятеля пленили наш город» [5:768] – обращается он к своей пастве. «Христианину свойственно праздновать не в известные месяцы, не в первый день месяца, не в воскресные дни, но всю жизнь провождать в приличном ему праздновании» [5:770] – он пытается обратить внимание на преувеличенное значение, которое иногда придают празднику как таковому. «Если у тебя чиста совесть, ты имеешь постоянный праздник, питаясь добрыми надеждами и утешаясь упованием будущих благ; если же ты не спокоен в душе и виновен во многих грехах, то и при тысячах праздников и торжеств ты будешь чувствовать себя не лучше плачущих» [5:770] – вот в чём, по мнению проповедника, состоит правильное видение ситуации. Иоанн Златоуст не против какого-либо празднования вообще, а только против неуёмных его проявлений. Не одобряет он и упования на определённые житейские обряды, которые вытесняют что-то более важное. «Думают, что если первый день этого месяца они проведут в удовольствии и веселии, то и весь год будет то же» [5:769] – говорит он по поводу празднования того же нового года.  Оказывается, антиохийцы IV века н.э. в этом отношении совсем не отличались от нас с вами. «Счастлив для тебя будет год во всём не тогда, как ты будешь пьянствовать в первый день, но если и в первый и в каждый день будешь делать угодное Богу» [5;769] – предлагает он разумную альтернативу. В этом же контексте проходит и порицание суеверий как таковых, из чего мы обнаруживаем, что среди «просвещённых» столичных горожан того времени бытовало распространённое мнение, что дни года по своей природе делятся на хорошие и плохие, то есть благоприятные и неблагоприятные для каких-либо дел. Убеждённый в этом «в несчастный день не будет заниматься добрыми делами, думая, что весь его труд останется тщетным и бесполезным по роковому свойству дня; ровно и в счастливый день не займётся теми делами, думая, что его нерадение нисколько не повредит ему, по хорошему свойству самого дня, и таким образом он в том и другом случае будет терять своё спасение, и… провождать жизнь недеятельную и порочную» [5:769].  Отсюда Иоанн Златоуст призывает к здравомыслию в прямом смысле и утверждает, что «день бывает худ или хорош не по своей природе, но –  по нашему усердию или беспечности» [5:769]. То есть он опять пытается довести до сознания людей, что всё находится в руках человека и главное действо свершается в духе, а не во внешних вещах, какими бы они ни были. Что же касается теперь собственно наставлений, помощи в духовной жизни, то у Златоуста мы найдём всё это в изобилии. Указывая людям на их заблуждения и пагубные привычки, подводя их постепенно к мысли об исправлении, Иоанн Златоуст, безусловно, большую часть проповедей посвящает именно учительству и советам. Что христианин – не только почитатель Христа, не только посвящённый в таинства, не только его «верный» и «воин», а прежде всего ученик [1], находим подтверждение в его трудах: «Вы должны быть и для других учителями и руководителями; должны брать, наставлять и руководить – ближние друзей, рабы сорабов, юноши сверстников» [6:190]. То есть сама идея учительства не строго иерархична, учитель здесь выступает не как гуру, а как советчик, помощник, которому есть чем поделиться из своего духовного опыта. И таким наставником может быть не обязательно  каждый раз крупный церковный иерарх, а вполне и твой ближний. «Этому служению, если оно хорошо будет пройдено, уготовано царство небесное» [7:112] – говорит проповедник. Важно и в том, и в другом случае же то, что «тот, кто любомудрствует только на словах, без дел, не приносит великой пользы слушателю, так напротив тот, кто может предложить совет, наперёд исполненный им самим, этим больше всего увлекает слушателя» [5:325]. Самым действенным аргументом всегда будет личный пример, о чём Златоуст говорит: «Когда добрые делают что-либо хорошее, многие увлекаются к соревнованию им» [6:156]. Учиться можно, и глядя вокруг себя: «У нашего рода много со всех сторон оград, чтобы не увлекаться легко и не впадать в грех» [6:156]; «Учат нас и болезни, и несчастные обстоятельства: бедность удерживает, потеря вразумляет, опасность смиряет… Великую приносят нам пользу не только наши собственные, но и чужие несчастья; даже когда сами ничего не терпим, а только видим, что другие наказываются, мы вразумляемся не меньше их» [6:156]. Другое дело, что не сразу можно извлечь пользу от таких уроков. Это опять же уже зависит от самого человека: «Если ты будешь внимателен и осмотрителен, то и в постороннем найдёшь нечто полезное; а если будешь нерадив и беспечен, то и от Божественных Писаний не будет тебе никакой пользы» [7:59]. Люди воспринимали проповеди Иоанна Златоуста по-разному. Одна из них, например, так и называется «К роптавшим на продолжительность поучений» [7:111]. И в ней мы видим, что проповедник идёт навстречу своим прихожанам и стремится найти компромисс между теми, кто «алчет и жаждет правды» и кто быстро утомляется от неё. «Теперь трудное время; зложелателей много; искренняя любовь исчезла; место её заступила пагубная ненависть; людей, готовых радоваться постигающим нас несчастиям, много, а соболезнующих – нет никого, или очень мало» [5:409] – приводит Иоанн Златоуст, слова своего ближайшего друга, впоследствии также одного из трёх великих отцов Церкви, Василия Великого. Хотя такие слова вполне могли бы быть произнесены в любом другом историческом контексте, посмотрим, как наставляет свою паству проповедник в IV веке. Как может показаться на первый взгляд, наиболее легким выходом в такой ситуации было бы бегство от этого в корне порочного мира. Такое явление как монашество существует на территории восточной Римской империи как минимум уже век. Следовательно, тогда Иоанн Златоуст должен как можно усерднее готовить свою паству к постригу и отправить полгорода в монастырь. Что же он сам говорит насчёт этой, казалось бы, панацеи?  «Сами по себе пост и девство ни добро, ни зло, но бывают тем или другим от намерения упражняющихся в них» [5:298]. Здесь он обнаруживает фундаментальный факт, что не стоит забывать, ради чего мы это делаем. Что обычно рассматривается в качестве своеобразной гарантии спасения, будь то девство или пост,  само по себе никак не может быть таковым. Это всего лишь один из возможных путей, но никак не самоцель. «Для нас нет никакой пользы от поста, когда мы проведём его просто, как-нибудь суетно. Если мы постимся, воздерживаясь только от пищи, то, по прошествии 40 дней, проходит и пост. А если воздерживаемся от грехов, то и по прошествии этого поста, он ещё продолжается, и будет нам постоянная от этого польза» [6:189]. Но, тем не менее, не зря Иоанн Златоуст вошёл в историю как защитник монашества. По материалу его проповедей несложно понять, что очень многие в то время вообще не понимали его предназначения и рассматривали монашество как что-то совершенно бесполезное, если не сказать гибельное, для общества, как непосильное для «нормального» человека бремя. Многие его отдельные проповеди посвящены враждующим против монашеской жизни [5]. «Не девством причиняется уменьшение человеческого рода, а грехом и распутством» [5:311] – отвечает он на распространённый аргумент этих людей. То есть в этой ситуации, как, впрочем, и во многих других, тоже следует избегать крайностей. Говоря о таком важном выборе в жизни человека, Иоанн Златоуст сразу различает сферу заповедей (необходимости) [6:356] и сферу так называемых внушений, следование которым зависит от личного произволения человека. На заповедь «не прелюбодействуй» есть два возможных ответа: либо человек живёт в благочестивом браке, либо, если чувствует в себе надлежащие силы, избирает путь девства. Кстати, во втором случае этот путь не обязательно монашеский. Златоуст неоднократно упоминает по ходу своих проповедей девушек, отказавшихся от брака и продолжающих жить среди людей и творить дела благочестия [5]. Другой вопрос, что этот путь девства ни в коем случае не навязывается людям, не имеющим к нему природной склонности. «Не девство он назвал петлёю, но приятие этого блага с насилием и принуждением» [5] –  говорит Златоуст об апостоле Павле. И в том, и в другом случае «что делается по повелению и долгу, не заслуживает великой награды; а что по произволению и собственной ревности, то доставляет блистательные венцы» [5]. На этом важном примере Иоанн Златоуст приводит своих прихожан к важнейшей мысли, что «и духовное действие может причинить великий вред, когда совершается не для Бога; напротив и житейское дело может принести великую пользу тому, кто совершает его из любви к Богу» [5:777]. Он очень щадит своих духовных чад и искренне советует каждому выбирать себе ношу по силам, не завышая и не занижая её. Главный же принцип он оставляет всем такой: «Ничего не должно делать напрасно, без цели» [5:771] и тогда «и от самых маловажных дел можно получать весьма великую пользу, если совершать их во славу Божию» [5:775].

Если говорить в целом о духовном климате этих крупных городов в IV в. н.э., то он был ещё очень и очень неустойчив. Христианству ещё предстоял долгий путь борьбы с остатками язычества и всё возникающими ересями. Но в то же время уже на том этапе эта среда смогла породить таких выдающихся подвижников и аскетов, как Василий Великий, Григорий Богослов, сам Иоанн Златоуст и ещё многих других. Что же касается проблем и вопросов, волновавших рядовых горожан, то можно убедиться, что они те же самые, что и в наше время, спустя семнадцать веков. Поэтому сочинения Иоанна Златоуста всегда будут актуальными и злободневными, словно написанными на материале сегодняшнего дня. Очень многие ключевые для христианской проповеди вопросы были уже тогда столь блестяще решены именно им.

 

Примечания

1. Аверинцев С.С. Поэтика ранневизантийской литературы. М., 1997.

2. Город и государство в древних обществах. Л., 1982.

3. Ковельман. А.Б. Риторика в тени пирамид. М., 1988.

4. Культура Византии. М., 1984. Т.1. IV-первая половина VII в.

5. Полное собрание творений св. Иоанна Златоуста. СПб., 1898. Т.1. (репр. М., 1991-1994).

6. Полное собрание творений св. Иоанна Златоуста. СПб., 1898. Т.2.

7. Полное собрание творений св. Иоанна Златоуста. СПб., 1898. Т.3.

8. Рудаков А.П. Очерки византийской культуры по данным агиографии. СПб, 1998.

 


        |  Наши друзья  |  Контакты  |  Ссылки  |
 
 

       Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100