ГЛАВА V. А.В. Горский – Ректор
Московской Духовной Академии
«С обширною ученостию соединяя глубокую преданность святой Церкви и православной вере и ревностно заботясь о выполнении вверенного вам Академией ее высокого назначения, вы опытно руководите учащих и прилагаете неусыпные попечения о ее умственном и нравственном преуспеянии учащихся».[1]
Император Александр II
§ 1. У Престола благодати
Когда в печати уже выходили тома «Описания» в жизни Александра Васильевича случилось знаменательное событие. В октябре 1859 года ему поручено было митрополитом Филаретом составить краткую записку о том, «необходимо ли требуют канонические постановления, чтобы приходские священники были женаты, и на каком основании, и с какого времени утвердился у нас обычай рукополагать не иначе, как когда предназначаемый к рукоположению вступит в брак».[2] Горский принялся за работу, и вскоре оказалось, что несколько страниц, составленной им справки, имели крайне важное значение для его собственной судьбы.
Горский давно желал принять сан священства, но обязательное церковное требование предварительно вступить в брак не позволяло Александру Васильевичу сделать этого. А как видно из прошлой жизни Горского, родительский запрет не позволял ему принять и монашество.[3] О желании Горского знал митрополит Филарет. Он решил посвятить Горского в иереи против существовавшего обычая. Следствием такого намерения митрополита и было повеление Горскому составить исследование относительно безбрачия белого духовенства. Очевидно, святитель Филарет хотел заранее удостовериться, не встретят ли его планы канонического препятствия.
Горский исследовал предложенный ему вопрос и, в итоге, пришел к такому заключению: «канонически не было воспрещено рукополагать во священники и диаконы из безбрачных; но вследствие разных причин само собою, как в Греции, так и у нас на Руси, ввелось в обычай поставлять только вступивших в брак».[4] Такой ответ удовлетворил митрополита, который благословил Горского писать прошение на священническую хиротонию.
В своем официальном прошении митрополиту Филарету 12 марта 1860 года Горский писал, что желание быть служителем алтаря он питает в себе уже давно, а не вступает в семейную жизнь в связи с расположением к ученым занятиям. Горский заверял священноначалие в том, что с помощью Божьей, он достаточно уже испытал себя в таком состоянии, и потому просит удостоить его священного сана и причислить к какой-либо церкви, имеющей свободное священническое место, но не требующей настоятеля, с тем, чтобы он мог по-прежнему продолжать свою службу при Духовной Академии.[5] Владыка велел Консистории предоставить справку о священнических вакансиях и на этой справке 22 марта 1860 года положил следующую резолюцию: «1) На основании 6 правила Шестого вселенского собора, проф. А. Горский дает непреложное обещание и подписку, что по вступлении в священство, пребудет безбрачен до конца жизни. 2) Проф. Горский назначается во священника к кафедральному собору. 3) К исповеди, и, если не окажется сомнения, к присяге и посвящению».[6]
В частном письме Горский писал святителю Филарету: «С благоговением приближаясь к Престолу благодати, во глубине души сознаю и великость обещаемого дара, и мое недостоинство. Но, вкусив сладость и самой надежды, снова предаю себя благонисхождению Вашему, и, припадая к стопам Вашим, дерзновенно прошу довершить надо мною дело благости».[7] Здесь видно, как с детства обладавший особой чувствительностью и ранимостью, Горский переживал о предстоящем рукоположении. Он очень ответственно, с особым вниманием решался на такой важный в жизни шаг, как принятие на себя благодати священства. О том, какое настроение было у Александра Васильевича перед хиротонией, свидетельствует его письмо преосвященному Леониду (Краснопевкову), епископу Дмитровскому. Какой-то радостный трепет и вместе боязнь, и смущение овладевали тогда всей душой ставленника. Горский не просил, почти умолял владыку Леонида: «Поддержите духовною помощью первые шаги решающегося приблизиться к престолу благодати. Достоинство сана велико, а недостоинство, не смотря на долгое приготовление неготовой жизни, безмерно. Оставляя все внешние соображения, я думаю сосредоточить мысли и чувства на себе самом, чтобы глубже почувствовать великость дара благодати и с большим дерзновением уповать повергнуться в бездну щедрот и милосердия Божия».[8]
После получения благословения святителя Филарета были решены все формальности, и 25 марта 1860 года Александр Васильевич Горский в Чудовом монастыре был посвящен в диакона, а 27 марта в Успенском Соборе Московского Кремля он был рукоположен во священники[9] к Московскому кафедральному Архангельскому собору.[10]
Случай производства в священную степень безбрачного – небывалый в тогдашней церковной практике Российской Церкви. Только у католиков существовало, да и теперь существует обязательное безбрачие священства, так называемый «целибат». Но в нашей Церкви практически не было таких прецедентов. По крайней мере, до Горского известен только один случай целибата,[11] когда в 1845 году в Новоархангельске преосвященный Иннокентий Вениаминов (впоследствии митрополит Московский) «безбрачного церковника Ермолая посвятил во священство».[12] Понятно, поэтому с каким возбуждением было принято в обществе как духовном, так и светском известие о рукоположении Горского.
О том, какое впечатление это распоряжение митрополита Филарета произвело тогда в Москве, можно судить по следующему письму одного из духовных лиц к Рязанскому архиепископу Гавриилу (Городкову): «Ради праздника сообщу Вашему Высокопреосвященству необычайную новость. Изволили Вы знать Профессора нашей Академии, Г. Александра Васильевича Горского? Он доселе был не женат, а в монашество не хотел вступить, а Священником желал быть, лишь бы не жениться. И его желание, наконец, исполнилось. Но основании 6 правила 6-го Вселенского собора, Владыка, взяв с него подписку не вступать в брак, посвятил его, в Благовещение, в Чудове монастыре, в Диаконы, а в неделю Ваий, в Соборе Успенском, в Пресвитера Архангельского Собора, с оставлением службы при Академии. И это сделал без сношения с Синодом. Теперь только и толков по Москве, что о Г. Горском. Подивитесь, вместе с нами, случившемуся в нашей древней столице. Горскому же от роду около 50 лет.
25 марта, 1860 г. Москва».[13]
Действительно, в московском обществе поднялся настоящий шум: говорили об этом все, говорили много, и «за», и «против». По воспоминаниям Д.Н. Толстого «рукоположение Александра Васильевича было так ново, что породило тогда много толков даже в наших салонах, обыкновенно крайне безразлично относившихся к церковным событиям. По общему у нас неведению канонов встречались даже сомнения в правильности его рукоположения; иные смешивали целибат с монашеством и спрашивали, почему он не носит клобука».[14]
До хиротонии такие толки могли бы поколебать в решении высшую епархиальную власть, но когда все свершилось, отец Александр уже мог не опасаться всех этих разговоров. Друзья же с большой радостью восприняли рукоположение Горского. Так архиепископ Филарет (Гумилевский) в письме от 18 мая 1860 года поздравляя отца Александра с хиротонией, одновременно наставлял и поддерживал друга: «Боголюбивый Александр Васильевич! С благодатию священства, давно желанного Вами, поздравляю Вас. Возрастайте о Господе. Укрепляйтесь трудами богоугодными».[15] Такие слова, сказанные искренним благожелателем – владыкой Филаретом, очевидно, оказали положительное воздействие на настроение только посвященного отца Александра. «Мое положение теперь легко, – писал он через месяц после своего рукоположения К.И. Невоструеву, – без заботливости о последствиях, выслушиваю толки pro и contra. Худо было бы, когда подобные толки поднялись до посвящения. Тогда переболело бы от них сердце». В том же письме, отец Александр рассказывает о первых днях своего священнического служения: «Теперь я, по милости Божией, послуживаю обедни, когда бывает удобно по классическим отношениям. Здешние старцы говорят, что новорукоположенный священник должен служить сряду сорок дней литургии. Я еще в Москве начал делать пропуски: да и теперь не каждым днем могу пользоваться. По крайней мере, стараюсь сделать возможное».[16]
Из этого письма видно, как рад был Горский новому своему служению и как серьезно к нему относился – так же серьезно, как и к остальным прежним послушаниям. Он стремится выполнять неписанные предания старцев насчет иерейства, не говоря уже о прямых и ясных постановлениях церковных. Не даром Горский не только дал, но для постоянного напоминания списал и хранил у себя свою священническую присягу:[17] хотел быть истовым, настоящим служителем алтаря Господня и Церкви Христовой.
§ 2. Работа в Комитете по преобразованию духовных училищ
В то время, когда Горский был так занят своим священством, в Синоде на очереди стоял вопрос о преобразовании духовно-учебных заведений. В профессиональной подготовке духовенства к 1860-м годам накопилось довольно много недостатков, очевидных церковной иерархии. В атмосфере либеральных преобразований Александра II реформа духовного образования была не только необходима по назревшей необходимости, она так же имела и немалое политическое значение. В связи с внутриполитическими преобразованиями в стране и начавшейся эпохой Великих реформ и правительству, и общественности было совершенно ясно, что изменения затронут буквально все сферы российской жизни. Естественно, что Российская Церковь, как неотъемлемая составляющая всего общества, должна была органически включиться в механизм этих реформ.
Еще в начале 1859 года Обер-прокурор Синода А.П. Толстой направил ректорам и архиереям распоряжение срочно представить мнения о недостатках духовной школы и путях их устранения. По мере того, как шла подготовка крестьянской реформы и реформы системы народного образования, вопрос о судьбе духовных учебных заведений все более и более обретал значение, выходящее за рамки только внутрицерковной, ведомственной проблемы. Наблюдая воочию развитие событий в Петербурге, архиепископ Харьковский Филарет (Гумилевский) сообщал митрополиту Московскому Филарету: «Дело о преобразовании семинарий получило какое-то новое движение, помимо ведения Синода».[18]
Мнения ректоров и преосвященных обрабатывались в Синоде. В начале 1860 года по ним был составлен «Свод мнений епархиальных архиереев и ректоров о преобразованиях, необходимых для духовной школы». Свод собрал в себя всю гамму мнений о существовавших недостатках и мерах к их устранению.[19] «Свод мнений» явился хорошей основой для дальнейшей работы, совершить которую был призван специальный Комитет по соображениям о преобразовании духовных училищ во главе с архиепископом Херсонским Димитрием (Муретовым), учрежденный 22 февраля 1860 года. Делопроизводство и редактирование сосредоточилось в руках доверенного Обер-прокурора, чиновника по особым поручениям Т.И. Филиппова. Членами стали архимандриты Нектарий (Надеждин), ректор Петербургской семинарии Платон (Троепольский), два чередных (т.е. вызванных в Синод на сессию) архимандрита – Феофилакт (Губин) и Феодосий (Шаповаленко), протоиереи Г. Дебольский и К. Крупский, чиновник за обер-прокурорским столом И. Гаевский.[20] Кроме того, Комитету было предоставлено вызывать к совещанию, кого нужно будет, и из других епархий. Окончательные соображения и решения по преобразованию комитет должен был представлять в Синод.
В письме от 17 мая 1860 года Обер-прокурор Синода А.П. Толстой, уведомляя митрополита Филарета о начале работы Комитета, просил святителя назначить для работы в Петербург кого-либо из подведомственных ему лиц. У святителя Филарета имелся в виду только один человек – профессор Академии отец Александр Горский, возведенный к тому времени уже в сан протоиерея. На том же письме Обер-прокурора митрополит положил следующую резолюцию: «Протоиерей Александр Горский, согласно с сим требованием отправляется для принятия участия в деле Комитета о училищах с тем, чтобы, проведя в Комитете вакациальное время под конец оного возвратился по требованию здешних его обязанностей. Академическое Правление снабдит его потребным путевым пособием, сообразно с законом».[21]
Перед отъездом Горский лично беседовал с митрополитом, который дал отцу Александру свои наставления: «Твое дело не только быть передатчиком, но и подавать свой голос, коль скоро ты в нем убежден. Не для чего заводить сор из споров, надеюсь, этого ты себе не позволишь. Но ты должен высказывать свои мнения с резонами».[22] В ходе той же аудиенции у владыки, Горский ознакомился с «Мнением касательно устройства приходского духовенства», поданным митрополитом еще в 1828 году, но так и не реализованным. В этом «Мнении» говорилось, между прочим, и о «способах к успешнейшему образованию духовенства»,[23] что делало эту записку иерарха Московского вновь актуальной в свете начавшихся преобразований. Таким образом, для работы в комитете, Горский был подготовлен достаточно и 18 июля 1860 года он отправился в путь.
В каком же положении находился Комитет, когда туда прибыл протоиерей Горский? На серии заседаний, проходивших до августа и часто не вносившихся в журнал, Комитет попытался выработать свое видение проблемы преобразования Духовной школы. Но уже с самого начала он стал ареной борьбы двух сил. Одна стремилась отстоять интересы Церкви, другая – провести идеи, получившие распространение в светском обществе.[24]
Общие собрания членов начались лишь с августа. Преобразование низших и средних духовно-учебных заведений предполагалось произвести на таких началах: весь курс преподаваемых в них наук распределить на двенадцать лет с таким их разделением: первые четыре года должны идти на грамматическое образование (курс первоначальный), следующие четыре – на словесное (курс общеобразовательный, гимназический), последние – на богословское или собственно семинарское образование. После первых четырех лет обучения воспитанникам надлежит держать строгий экзамен, чтобы отделить способных учеников от слабых, и первым предоставить дальнейшее образование. Подобный разбор успехов учащихся делать и по окончании второго четырехлетия, чтобы узнать, кто желает вступить в духовное звание и принять на себя, если будет достоин, сан священства. Желающие поступают на последний четырехлетний курс, прочие же оставляют училище для поступления в высшие учебные заведения светского ведомства, по экзамену или на государственную службу с правом на первый классный чин. Для лучшего надзора за воспитанниками стараться по возможности, чтобы они жили не рассеяно по частным квартирам, но в общежитиях. Содержание всех таких заведений в каждой епархии предоставить на их собственные средства.[25]
Такой план устройства духовных училищ был предложен главой Комитета архиепископом Херсонским Димитрием. Чтобы увеличить доход, он хотел ходатайствовать о предоставлении Церкви монополии на продажу церковных свечей.[26] Таким образом, проект архиепископа Димитрия фактически устранял Духовно-учебное управление от распоряжения материальными средствами, оставляя за ним роль координатора учебного процесса, что, конечно, не могло устроить бюрократическую верхушку.
Именно поэтому по вопросу о передаче свечной прибыли в руки епархий в Комитете возникли серьезные разногласия. Члены от духовенства высказались за предложение архиепископа Димитрия. Информируя митрополита Филарета о спорах, Горский писал: «При усилении местной деятельности и отчетности, менее становилось бы нужным огромное число чиновников, пользующихся ныне жалованьем из тех же сумм. Этот последний результат, конечно, не высказывается, но имеется в виду».[27] Горский сообщает о том, что против проекта владыки Димитрия тотчас выступил Т.И. Филиппов.[28] Никакого компромисса не нашли. Вскоре, как отметил Горский, между светскими членами Комитета и духовными стало заметно охлаждение: «Светские говорят, что планы преобразований не имеют себе твердой опоры. В основании их лежит предположение об усилении свечных доходов, ничем верным не обеспеченное. Может быть, светских пугает и подозреваемое желание устранить их от заведывания духовно-учебными Капиталами».[29]
Любопытно, что члены от духовенства сами пребывали в большом сомнении относительно предлагавшихся архиепископом Димитрием перемен в обеспечении училищ и семинарий, тем более, что отчетность не давала правильной картины размеров свечного сбора. Сам Горский не раз обращал внимание именно на эту часть проекта как самую слабую и грозящую, быть может, тяжелыми последствиями. «Неизвестно, дозволит ли правительство монополию свечной продажи в пользу Церкви, при нынешнем отвращении от монополий? Нельзя определить, насколько возвысится цифра свечной прибыли, при более верном ее сборе? Как удовлетворить потребности епархий, не могущих содержать своими средствами духовно-учебные заведения?» – спрашивал он митрополита Филарета, желая получить от него совет.[30] Со своей стороны святитель Филарет постоянно инструктировал Горского, и через него оказывал воздействие на других членов Комитета, не открывая собственного прямого участия.[31]
Были и другие сомнения. В частности, духовные боялись, что с уравнением прав с гимназистами выпускники уйдут после второго отделения из Церкви, и все труды пропадут втуне. В своем письме от 26 июля 1860 года митрополит Филарет дал указание Горскому противиться разделению учебного курса на общую гимназию и закрытую семинарию: «Врачебное искусство может отнять нечто от тела, или способствовать приращению недостающего: но если пересечешь тело, сохранишь ли жизнь? И училище можно врачевать отъятием несродного, прирощением недостающего: а рассечение на общую гимназию и закрытую семинарию, убив прежнюю жизнь, легко ли дать новую? Мне видится только неудобоисполнимость и вред сего плана: пользы не видится».[32] В таком направлении и старался действовать Горский в комитете.
С августа 1860 года, уже фактически определившись по основным позициям, Комитет рассматривал «Свод мнений». Он принял решения об усилении нравственного надзора через устройство общежитий и о разработке специального положения о нем; о немедленном исключении учащихся плохого поведения; об устройстве в каждой семинарии домовой церкви; о назначении духовника; о строгом соблюдении учащимися постов и обязательном участии в богослужениях, оговорив, что все воспитанники в каждую пятницу и среду должны быть на литургии, а при ежедневном богослужении должны присутствовать 10 человек из всей семинарии.[33] Комитет высказался против фактической ликвидации Духовной школы путем ее слияния со светской.[34] Против изучения естественной истории, медицины, сельского хозяйства.[35]
Пересмотру подвергся перечень собственно богословских дисциплин. Комитет подробно обсудил многочисленные и часто расходившиеся мнения и после горячих споров большинством голосов принял вариант, который оставлял патрологию и литургику самостоятельными дисциплинами, отменял изучение «Православного исповедания» Петра Могилы (как повторяющее «Пространный катехизис») и соединил гомилетику с пастырским богословием. Но и здесь разногласия устранить не удалось, и Т.И. Филиппов подал особое мнение в пользу соединения гомилетики с общей словесностью, указывал, не без оснований, что такая связь поможет соединить теорию с практикой.[36]
Но все эти последние споры происходили уже в отсутствие Горского, который до конца работы Комитета, заседания которого продолжались до 1 февраля 1861 года, не оставался в Петербурге. В сентябре, перед началом учебного года в Академии, он возвратился в Сергиев Посад и работал над этим вопросом у себя дома.[37]
Горский не окончил еще комитетского дела, как «добрые люди» чуть не устроили ему новую поездку, в края не столь близкие, как Петербург. В начале 60-х годов XIX века на Востоке болгарские епархии решили отделиться от Константинопольского Патриархата и образовать самостоятельную, автокефальную Церковь, чтобы восстановить утраченную в XVIII веке церковную независимость. Вселенский Патриарх и его Синод были против такого отделения болгар. Начались из-за этой проблемы пререкания и споры между обеими сторонами, вмешались сюда и политические противоречия. На Востоке поднялась смута – так называемая греко-болгарская церковная распря, которая вызвала большой отклик в русской общественной жизни.[38] Неудивительно поэтому, что нашлись люди – граф Д.М. и графиня А.Д. Блудовы, которым очень хотелось отправить на Восток для содействия умиротворения противных сторон непременно Горского. Свое желание они высказывали Обер-прокурору Синода и митрополиту Московскому Филарету, и при этом предлагали, что в случае, если нельзя будет дать официального поручения Александру Васильевичу, отправить его под видом путешественника на Афон и в Константинополь, чтобы он там своим влиянием, советом и познаниями содействовал миру церквей.[39] Сам же Горский еще раньше, когда в разговоре с митрополитом Филаретом зашла о командировке на Восток кого-либо из духовных лиц для содействия примирению греков с болгарами, успел убедить святителя Филарета в том, что «бессильный агент, ограниченный передачею петербургских идей, ничего не будет значить».[40] Невольно вышло, что Горский говорил себе же во благо, да и Обер-прокурор не сочувствовал инициативе Блудовых, и посольство Александра Васильевича на Восток не состоялось, а вскоре полученное им ректорство в Московской Духовной Академии и вовсе гарантировало его от всякого рода подобных «посольств» в будущем.
§ 3. Самый прочный для Академии начальник
В декабре 1860 года ректор Московской Духовной Академии архимандрит Сергий (Ляпидевский) был переведен на епископскую кафедру в Курск. Тогда-то в первый раз зашла речь о назначении протоиерея Горского ректором Академии, но митрополит Филарет отклонил это. Вот, что писал он Обер-прокурору Синода А.П. Толстому 7 января 1861 года: «Ректора Академии еще нет. Видно, есть в сем деле сомнение. Слышу, что некоторые желают, чтобы ректором Академии был прот. Горский. Желаю сего и я; и для сего предлагал ему вступить в монашество, но он остался твердым в своем давно принятом расположении. Если угодно, чтоб он был ректором и у него будет в подчинении архимандрит инспектор, то это будет вступление, хотя еще мало приметное, но уже примерное для будущего, вступление на путь желаемого некоторыми церковного переворота, вопреки древнему постоянному правилу, поставить белое духовенство выше монашествующего. Да не поколеблются опоры дома Божия».[41] Как видно, осторожный святитель Филарет боялся переворота в церковном сознании и отклонил кандидатуру Горского. Тогда свой выбор митрополит остановил на ректоре Московской Духовной семинарии архимандрите Савве (Тихомирове). Его рекомендовал иерарх Московский как человека с характером твердым, который способен взять в Академии бразды правления.[42] Так архимандрит Савва стал ректором Академии, но пробыл на новой должности около полутора лет: в сентябре 1862 года он был назначен викарием Московского митрополита (впоследствии архиепископ Тверской).
Место ректора снова освободилось. Теперь митрополит Филарет уже прямо стоял за Горского. Видно в этом владыку убедил наместник Сергиевой Лавры архимандрит Антоний (Медведев), духовник митрополита. Наместник спрашивал святителя: «Почему вы не хотите назначить Горского?» – «Он белый священник, не монах», – отвечал святитель. «Какой он белый? Он серый и теперь, может быть склонится быть черным; а вам покойнее избрать постоянного ректора, чем заботиться вновь о замещении этого важного места».[43] После этого разговора митрополит окончательно склонился назначить ректором Горского. Еще до назначения архимандрита Саввы епископом, святитель Филарет писал Обер-прокурору Синода А.П. Ахматову: «Если бы избрание Саввы утвердилось, то ректором Академии мог бы назначен быть профессор прот. А. Горский, достойный сего по учености, долговременной службе и нравственному достоинству. Не будучи монахом, он также как монах, всего себя посвящает духовной учености и исполнению академических обязанностей, не развлекаясь ничем посторонним».[44]
Когда архимандрит Савва, уже назначенный епископом Можайским, явился к митрополиту Филарету и узнал о своем повышении, владыка спросил его: «А кого же ты рекомендуешь на свое место?» Отец Савва назвал ректоров Московской и Вифанской семинарии и инспектора Академии. «А почему же не рекомендуешь протоиерея Горского?» – «Владыка! Да разве это возможно?» – с изумлением спросил архимандрит Савва. «Почему же нет?» – «В таком случае, это будет самый лучший выбор. Отец протоиерей Горский и достойнейший и самый прочный для Академии будет начальник. Но почему же вы не изволили назначить его, вместо меня, после архимандрита Сергия?» – «Тогда было не время», – ответил митрополит Филарет.[45] А то неудобство, что ректор протоиерей в служении должен был становиться выше архимандрита инспектора, было устранено пожалованием отцу Александру митры, эту мысль митрополиту внушил архимандрит Савва.[46]
Слово митрополита имело значение в Синоде, и Горский 23 октября 1862 года был назначен ректором Московской Духовной Академии. Извещая об этом протоиерея Александра, святитель Московский писал ему: «Примите должность ректора с послушанием. Полагаю, что вам надобно будет принять и кафедру богословских наук. Сообразите и прочие последствия происходящей перемены и скажите мне ваши мысли. Надеюсь, что вы поступите по уставу святого послушания, и Господь благословит ваше послушание плодами добра и мира».[47] Не забыл поздравить друга с высоким назначением, правда с опозданием, архиепископ Филарет (Гумилевский) в письме от 25 июля 1865 года: «Не поздравил Вас с принятием или точнее с возложением новой должности: но молил и молю Господа, да подаст Он Вам твердость воли и ясность ума, чтобы в нынешнее, особенно опасное, время вести юношество, так легко увлекающееся новизною, по путям Господа Иисуса Христа».[48]
Как же сам Горский воспринял свое назначение в ректоры? С покорностью и необычайным смирением, но и с определенной долей решимости. Об этом свидетельствует его дневник: «Избрали меня, не испытанного в правительственных должностях. В бурное время. Не в общем порядке. Очи всех особенно будут устремлены на меня. Какой класс взять? Как себя держать в отношении к старшим в академии и в Лавре? Не знаю как другие, а я в этом назначении вижу только ту цель начальства, чтобы показать, что оно за формальностью не стоит».[49]
Таким образом, протоиерей Горский стал первым в истории русской Духовной школы ректором Академии из белого духовенства. Назначение ректором протоиерея Горского было воспринято в Академии и за ее стенами не без удивления, но с большим сочувствием. На личность отца Александра все возлагали большие надежды: думали, что он в Академии поднимет авторитет ректорской должности, поддержит кафедру богословия, будет добрым начальником для студентов, станет и на страже Православия, дав обществу и Церкви новых поборников христианства.
Обязанности Горского с возложением на него ректорства значительно осложнились. Чтобы облегчить свое положение и сосредоточить все силы и внимание на новом служении он оставил должность академического библиотекаря, которую занимал в течение 20 лет. Так же Горский был вынужден отказаться от прямого участия в продолжавшемся описании синодальных рукописей, и был освобожден от этого послушания официальным порядком.
Между этими двумя последними событиями, назначением в ректоры и увольнением от описания рукописей, в жизни Горского произошло еще одно: митрополит Филарет сделал последнюю попытку склонить его к принятию монашества. В середине января 1863 года святитель поручил наместнику Лавры архимандриту Антонию (Медведеву) переговорить с Горским о принятии им настоятельства в Московском Богоявленском монастыре, со вступлением в монашество, сохранением должности ректора Академии и обещанием скорого святительства, то есть возведения в сан епископа. От такого предложения Горский пришел в смущение, и вот какие мысли он оставил в специальной записке, написанной по этому поводу: «Нужно ли изменение звания для настоящего моего служения? Кажется, нет. Или хотят перевести на другое поприще действования? Но разве Академия мало открывает дела усердию? Разве неполезно для церкви служение воспитателя высшего духовного училища? Разве церковь не должна иметь в Академии для себя опору, пользуясь добросовестными трудами ученой опытности ее членов? Конечно, я не могу тем похвалиться, чтоб обещать доброго делателя на этом поприще служения. Но может быть что-нибудь и даст Бог совершить, когда поглубже войду в настоящее мое положение, поближе познакомлюсь с областию моей новой науки. Разве изменят мне силы? Чувствую уже, что за такие труды надлежало бы приниматься гораздо ранее моих настоящих лет».[50]
Но на этом испытания отца Александра не закончились. В Москве за Божественной Литургией 7 февраля 1862 года протоиерей Горский сослужил митрополиту Филарету. Здесь он вновь услышал повторение того желания святителя относительно монашества, которое ему было высказано через архимандрита Антония в Лавре. Желая знать на то волю Божью, отец Александр тут же помолился и раскрыл книгу Нового Завета. Ему открылось Евангелие от Марка: «Кто хочет быть первым, будь из всех последним и всем слугою. И взяв дитя, поставил его посреди них и, обняв его, сказал им: кто примет одно из таких детей во имя Мое, тот принимает Меня; а кто Меня примет, тот не меня принимает, но Пославшего Меня» (Мк. 9: 35-37). В этих словах Священного Писания Горский усмотрел о себе определение воли Божьей: «Не желать высшего положения в обществе, но быть последним из всех и слугой всех».[51] Так окончательно был решен вопрос относительно священнического служения отца Александра.
В своем назначении на должность ректора Горский видел, помимо прочего явление принципиально важное для духовно-учебного ведомства: «Избранием ректора из белого духовенства сделан некоторый отвод для ослабления упреков в преобладании монашества над всем. Нужно ли уничтожать, что едва только положили? Не возбудит ли это новых жалоб? Избранием ректора из белого духовенства как бы открыт путь и на другие правительственные должности по духовно-училищному ведомству из белого духовенства. Нужно ли сейчас закрывать этот путь? Для чего не воспользоваться, при нынешней скудости в монашестве, добрыми элементами из другой области жизни, где давно оставались одни они без употребления для такого рода деятельности. Вводя в круг высшей администрации духовно-учебных заведений лицо белого духовенства, не возбудит ли начальство в самом монашестве ученом дух соревнования и тем не возвысит ли его?»[52] В своем дневнике Горский написал более критично: «В моем примере Академия иерархически деградируется».[53]
§ 4. Папаша
На первых порах отношения нового ректора со студентами складывались сложно. Желание сблизиться с учащимися «в духе и направлении», как говорил им Горский при вступлении в должность,[54] пока не исполнялось. Во-первых, много было нестроений в экономике Духовной школы: комиссар крал, отец эконом редко бывал в столовой, дежурные студенты не отличались добросовестностью, чистота и опрятность мало были знакомы академической кухне и столовой,[55] даже студенческая больница была «не уборна, и грязновата».[56] А такие, на первый взгляд, мелочи, как несвежие творожники,[57] припахивающая рыба, ременная говядина[58] – были предметом бурных неудовольствий студентов, с которыми пришлось считаться Горскому, но в экономике он не чувствовал себя таким сильным и грамотным, как в исторической науке.
Не успел ректор исправить эти хозяйственные нестроения, как вышло новое неудовольствие из-за литературного вечера, устроенного студентами без благословения отца Александра. Ректор вовсе не был против разного рода развлечений: по свидетельству современников он «не воспрещал и национальные песнопения, впрочем, с надлежащим выбором; в его ректорство впервые в академических стенах послышались звуки рояли»,[59] но при этом он всегда «старался объяснить, что такого рода удовольствия не могут быть дозволяемы духовным юношам часто».[60] Горскому решительно не нравилось направление так называемых «литературных вечеров» – этот непременно комический жанр с неистовым зубоскальством. Не хотелось ректору, чтобы такими вечерами превращалась Духовная Академия в театр сатиры с галеркой. Горского возмущали статьи одуряющего свойства, где выставлялось наружу только все самое пошлое, низкое, где не встречалось ни одной одушевляющей мысли и чувства. Ректор желал сообщить литературным развлечениям серьезный характер, считая их средством воспитания будущих проповедников.[61]
Между тем в студенчестве поднялся ропот, жаловались на стеснения со стороны начальства. В попытках вызвать на откровенность и доверие воспитанники усматривали заднюю мысль, почву для стукачества и доносов. Следствием таких настроений стала еще одна неприятная история с сочинением инспектору архимандриту Михаилу (Лузину), которое студенты отказались сдавать.[62] Ни уговоры ректора, ни угрозы, ни наивное желание заинтересовать вопросом темы (об изменении взглядов на Библию в продолжение всех веков христианства) не привели ни к чему. Видно было, что с трудом устанавливалась почва для начальственного влияния протоиерея Горского на Академию.
Но вскоре ситуация изменилась. Горский, обладая неоспоримым умственным, ученым и нравственным авторитетом, достаточным для благоустройства Академии, имел сильное влияние на молодые умы. Ученость Горского без сомнения признавалась всеми и академический обычай так называемого «хождения к ректору» по каждому научному вопросу свидетельствует о признании того, что протоиерей Александр стоял в этом отношении выше остальных в академическом круге. Но этот необычный ректор не лишен был и других необходимых достоинств. Он любил студентов, а так как «любовь и искренность должно быть едино», по его выражению, то Горский со своими питомцами был искренен.[63] Когда он называл их «детками», то выражал свои неподдельные, искренние чувства. Горский не разделял крутых мер и был слишком добр, чтобы наказывать.[64] Как опытный воспитатель, отец Александр обращался к лучшим сторонам человеческой природы, веря только в них, стараясь развить в подчиненной ему молодежи любовь к науке, любовь к школе, откровенность и доверие к себе. Видно, здесь было оптимизма несколько более чем нужно, но несомненно, что педагогика Горского практически всегда оправдывала себя. Ведь для него каждый студент был, прежде всего, будущий служитель Церкви. Вообще Горского отличало ровное, внимательное отношение ко всем учащимся. И главным воспитательным средством для него было духовно-нравственное воздействие.[65] Была велика взаимная любовь академического студенчества и ректора. «Детки» называли Горского своим «папашей». Вот как отзывается по этому поводу В. Соколов: «В наше время в среде студентов не было ему и другого имени, как "папаша". Никто из нас не говорил: «пойду к ректору» или «меня зовет ректор», а неприменно: "пойду к папаше" или "меня зовет папаша". И шел к нему каждый из нас со своими нуждами и горестями, как к родному отцу».[66] По меткому выражению другого ученика Горского «студенты из хохлов называли его сивий».[67] На одной из фотографий учащихся Академии во главе с ректором написаны известные слова пророка Исаии: «Се аз и дети, яже ми даде Бог»[68] (Ис. 8:18). И действительно, при Горском в Академии господствовал «благодетельный дух семейной человечности… представителей высшей истинно христианской учености».[69] Академия была «сферой деятельно-христианской семьи».[70] Не даром один воспитанник петербургской гимназии, попавший в то время в Московскую Духовную Академию, был поражен и умилен этой простотой, семейностью в отношениях, которые передавались от ректора к остальным,[71] что свидетельствовало о важном воспитательном влиянии такой атмосферы на студенчество. И тогда наставничество неизменно перерастало в духовничество. «Видя и слыша меня с отцом Александром, – вспоминает один из учеников Горского, – можно было принять нас за сообщество мудрого и высокоблагодатного древнего отца Христовой Церкви с дерзновенным, если уже не язычником, то, по крайней мере, язычески образованным неофитом».[72]
Горский входил во все стороны академической жизни, находил время посещать больных студентов, о которых очень заботился. Ректор лично являлся в больницу, садился у постели больного, развлекал его разговорами, сам поправлял подушку, исполнял капризы, присылал для развлечения книги или лакомства.[73] Смерть студента для Горского была горем отца. «Среди надгробных речей ректора, полных высокого истинно христианского лиризма, слышались рыдания по безвременно утраченном сыне».[74]
Активно Горский ратовал за создание особой усыпальницы для академической семьи. В июне 1870 года он писал митрополиту Московскому Иннокентию: «Нижайше прошу Архипастырского разрешения в … части сада академического, примыкающей к Смоленскому кладбищу, образовать небольшое кладбище собственно для служащих и учащихся», на что митрополит ответил краткой резолюцией "С Богом"».[75] И уже в следующем 1871 году академического кладбище на территории сада Академии было устроено.[76] И с тех пор отходившие в иной мир наставники не расставались с родной Alma Mater и после смерти.
Никогда протоиерей Горский не терпел лжи, не переносил циничной откровенности о грехах без сожаления о них или с похвальбой. Особенно он огорчался проявлениями холодности к религии. Возмущенный неисполнением религиозных обязанностей, он упрекал, гневался. Но любовь давала себя знать: «Голос, готовый сделаться грозным, являлся упрашивающим, жалобным… Упреки сменялись мольбами».[77] Случалось, что огорченный или взволнованный он плакал на глазах у всех. Но над этими слезами не смеялись. Напротив, и студенты, и профессура берегли своего ректора от огорчений, и далеко не все доходило до него, что могло бы его расстроить. Академия в то время не могла похвалиться строгостью внешней дисциплины и приходилось нередко скрывать от ректора то, что ему следовало знать. Протоиерей Горский стоял над Академией выше многих ее дрязг и нестроений. Она могла гордиться редкими в учебных заведениях нравственными связями учеников и начальника. Горский по-настоящему был «душою, главою, объединяющею крепкою нравственною силою ученого академического кружка».[78] Влияние отца Александра как нравственного авторитета, простиралось на воспитанников и после завершения их обучения. Один студент, не чуждый известного русского порока (пьянства), окончив курс, покупая фотографию Горского, говорил товарищам, что приобретает ее больше, чем на память себе – «на разум и волю».[79]
Горский обладал редкими, почти исключительными качествами характера: власть не только не испортила его, она, напротив, сделала выше и чище. «Раньше он непрочь был подсмеяться за глаза и в глаза – это была потребность его живой критической мысли – сказать острое словечко о тех, кто его возмущал или смешил».[80] Став ректором, Горский никогда не позволял себе подобных вещей. Более того, он сделался сдержаннее и деликатнее. И никогда никто из профессоров не слышал от него выговоров и замечаний. Всегда протоиерей Горский говорил о своем неудовольствии осторожно через других лиц или же вовсе молчал. Но это не означает, что Горский не имел влияния на подчиненных или был слабым руководителем. У него не было врагов, напротив, было немало преданных людей. Но все, и приближенные, и не очень, признавали авторитет Горского, который имел твердое основание в бесспорном духовном превосходстве отца Александра. В профессорских семьях Горский был желанным, хотя и очень редким гостем. Здесь он был другом и любимцем детей, которых он очень любил и ласкал. Очевидцы рассказывали, что еще до посвящения в священный сан, этот серьезный человек, играл иногда с детьми «в дурачки».[81]
Единство и согласие в профессорском кругу – вот чего больше всего хотелось Горскому. Также и отношение к студентам покоилось у ректора на том возвышенном взгляде, какого он придерживался на Академию, в которой он видел духовно-учебное братство, опору Церкви, источник богословского ведения для православного общества.
Став ректором, Горский вынужден был оставить преподавание любимой им церковной истории. По тогдашнему правилу ректор по должности обязан был преподавать в Академии догматическое богословие. Со свойственной Горскому энергией он принялся разрабатывать новый для себя предмет. И, как метко отметил В.О. Ключевский, «Горский, перешедши к догматике после многолетнего чтения церковно-исторического курса, построенного им на строго богословском основании, положил в основу своего догматического курса историю догмата,[82] развивая, только с большими научными средствами, приемы, испытанные одним из его предшественников, Филаретом Гумилевским».[83]
У Горского развитие церковно-исторического знания отразилось на разработке догматического богословия при помощи исторического метода. По его словам метод «православного богословия состоит в том, чтобы утверждать свои истины на Слове Божием и подкреплять свое разумение Слова Божия свидетельством Церкви или Предания в обширнейшем значении. Это уважение к голосу Церкви или Преданию есть вместе уважение к истории Церкви, которая бывает не просто бесстрастной повествовательницей о фактах минувшего, но живой апологией христианской истины с ее доктринальными верованиями и конкретными обнаружениями».[84] По Горскому христианское учение «имеет свою жизнь, свои направления, движения, борьбу, успехи. Догмат, как мысль Божественная, навсегда изреченная человечеству в откровении, всегда полон сам в себе, тождественен, единичен. Но как мысль, усваивая человеком, он принимает различные виды: его сфера то расширяется, то она делается светлее, то затмевается; прилагаясь к различным отношениям человека, необходимо становится многосложнее; соприкасаясь с то или иной областью познания, он их объясняет и сам ими объясняется».[85]
Здесь приходится иметь дело «с развитием догматики, а не догматов», потому что как сказано выше, догмат сам по себе «всегда полон, тождественен, единичен». С точки зрения развития догматики имеет научный смысл и вопрос о «влиянии индивидуальных качеств учителей Церкви на учение Церкви». Следовательно, богословие ставится А.В. Горским в тесную связь также с патрологией, поскольку «биографические сведения об учителях Церкви и рассмотрение их сочинений… должны служить к раскрытию направления успехов развития догматики».[86]
Сам историзм в богословии появляется только тогда, когда данные источников воспринимаются не только как догматический довод, но и как историческое свидетельство, во всем их временном своеобразии и на живом историческом фоне, то есть историзм в богословии связан с понятием развития. И вот в своих лекциях по догматике Горский отмечает этот факт развития. «Как же смотреть на христианскую догматику? Ужели она всегда была одна и та же по количеству объясненных истин? Когда рассматривается догмат, как мысль Божественная, он един и неизменен, сам в себе полон, ясен, определен. Но когда рассматривается догмат, как мысль Божественная, усвоенная или еще усвояемая умом человеческим, то его внешняя массивность необходимо с течением времени возрастает. Он прилагается к разным отношениям человека, встречается с теми или другими мыслями его, и, соприкасаясь, объясняет их и сам объясняется, противоречия, возражения выводят его из спокойного состояния, заставляют раскрывать свою Божественную энергию. Иногда века, народы его не понимают, отвергают; наконец он берет верх. Правда, он не был побежден и тогда, когда ложь над ним торжествовала… Новые открытия ума человеческого в области истины, постепенно возрастающая опытность его, прибавляют ему ясность. В чем прежде можно было еще сомневаться, то теперь было уже несомненным, делом решенным. Таким образом, каждый догмат имеет свою сферу, которая с течением времени возрастает, теснее и теснее соприкасается с прочими частями догматики христианской и с другими началами, лежащими в уме человеческом; все срастается, воплощается в одно тело, оживляется духом; вся область ума от того просветляется; все науки, чем более которая прикосновенна к догматике, от того выигрывают в точности, положительности; с течением времени все более и более становится возможною полная строгая система знания. Вот ход развития догмата, вот жизнь его! Это звезда небесная».[87] Здесь снова отразилась вся полнота и глубина научного гения Горского, который самым невероятным образом «на церковно-исторической кафедре оставался богословом, как потом на кафедре богословия не переставал быть церковным историком».[88]
Во время ректорства протоиерея Горского в 1864 году был широко отмечен пятидесятилетний юбилей реформированной Академии, той самой Академии, которой Горский отдал всю свою жизнь без остатка. Обозревая сделанное за этот немалый полувековой срок, митрополит Филарет с удовлетворением констатировал значительное влияние Академии на духовенство Москвы в отчете по Московской епархии за 1863 год: «Духовенство столицы, составляемое частью из получивших академическое образование… в значительной степени преимуществует пред прочим духовенством епархии как просвещением, так и нравственным характером… и сопровождается соответственным тому влиянием на прихожан».[89]
В другом документе, ходатайствуя о поддержке и награждении Академии в связи с ее юбилеем и характеризуя ее достижения, митрополит Филарет говорит о ее высоком достоинстве, а также о преданности профессоров родной Академии. «Я поступил бы несправедливо, – указывает он, – если бы просил Московской Академии менее, нежели в подобном случае даровано Петербургской. Скажу скромно, если скажу, что достоинство Московской Академии никак не ниже в ученом и нравственном отношении в православном направлении… Почтенная черта наставничества Академии, между прочим, есть та, что они, при скудном содержании, не переходят в другую выгоднейшую службу, даже по приглашению».[90]
В ряде адресов, полученных Академией, в приветственных выступлениях гостей и речах хозяев выявился итог деятельности и влияния Академии за целое пятидесятилетие. Профессор С. Смирнов дал характеристику учебной и научно-богословской работе, состоявшей в первую очередь из переводов Священного Писания и особенно творений отцов Церкви, а также публикаций и книг профессоров по различным вопросам. Главное достояние Академии – твердый дух Православия, который она свято хранит. За полстолетия своего существования Академия дала Русской Церкви 26 иерархов, всего окончило Академию за это время 1164 студента.[91]
Ректор Московского Университета, воспитанник Академии С.И. Баршев охарактеризовал громадное влияние Академии следующими словами: «Бог видимо благословил ее труд. Повсюду действуют воспитанники Московской Духовной Академии в том самом духе и направлении, которые привиты были им их незабвенными наставниками, и многие из них уже приобрели и почетную известность своими важными заслугами Церкви и науке: одни в сане иерархов, другие в качестве начальников и наставников в учебных заведениях, третьи в звании пастырей».[92] Университет радуется ее успеху, ибо «надобно настойчиво возвещать и распространять истину».[93]
В приветствии Киевской Духовной Академии подчеркивалась давность и постоянство двух старейших Духовных школ, как родных сестер. «Духовная наука – одна из главных нитей, поддерживающих связь между Киевом и Москвой, которая… продлится до тех пор, пока будет существовать русский народ».[94]
Навсегда с именем Горского связана и история по устройству отдельного храма для Академии. Несомненно, этот факт весьма знаменателен. Ведь более половины первого столетия своего существования Московская Духовная Академия не имела своего собственного храма. Академическая семья собиралась на молитву или в академическом зале, где совершались всенощные, или в лаврских храмах, преимущественно в трапезной церкви. Посещение богослужения было, поэтому связано с большими неудобствами, и от этого оно сильно страдало. Постоянно менялось и место, и время богослужения и, естественно, что и само богослужение бывало иногда «не совсем стройно».[95] И вот Горский, осознавая то крайнее неудобство для высшей духовной школы, пока она продолжала оставаться без своего храма, решился исправить положение. Как видно из этого, ученость в лице Горского не погашала его благочестия. Современник свидетельствует, что он был «великий охотник до церковных служб».[96] При этом Горский советовал студентам Академии внимательно изучать православное богослужение, потому что оно представляет «цвет и плод древа жизни Церкви Христовой».[97] И когда Горский хлопотал и добился устройства храма в стенах Академии, то кроме чисто практических удобств им руководило желание и уверенность, что академической семье «даровано будет утешение не только прилежати в дому Божием, но и жить под кровом его, дабы более и более самим и нашим юношам проникаться и исполняться духа церковного».[98]
Эта тяга и любовь к богослужениям утвердилась в Горском еще с юности, и всегда центром его духовной жизни оставалась святая Евхаристия: «Блаженные минуты Св. вечеряния, о, если бы вы были веками, вечностью душе моей! Для вас можно оставить, забыть все. Я над собою замечаю, и замечаю очень явственно, что мгновение приятия Св. Даров внутрь себя имеет великую силу над душою! Как-то все становится мирнее, теплее, мягче! Душа – любвеобильнее, радостнее! Страх и чувство недостоинства, прежде владевшие ею, сливаются в одни благодарения и славословия. О, Господи! Продли в сердце моем сии святые ощущения».[99] Неудивительно поэтому, что сам протоиерей Горский являлся живым примером для духовного юношества, он «не опускал ни одного воскресного дня, ни одного праздника, чтобы не совершить священнослужения. Иногда сам он выходил на клирос и умилительно читал за всенощным бдением шестопсалмие. Здесь он говорил свои вдохновленные проповеди и речи, которые были образцовыми произведениями ораторского искусства, и произносимые звучным светлым голосом производили необыкновенное впечатление на слушателей».[100]
Храм был устроен на средства почетного благодетеля Академии, потомственного почетного гражданина Алексея Васильевича Толоковникова,[101] в академическом зале, где прежде происходили, незадолго до того отмененные, публичные испытания, и освящен 12 февраля 1870 года в честь праздника Покрова Пресвятой Богородицы. Чин освящения совершил преосвященный Игнатий (Рождественский), епископ Можайский.[102] В конце Литургии ректор Академии протоиерей Александр Горский произнес торжественную, праздничную речь, посвященную освящению академического храма, с характерным названием: «Дому Твоему подобает святыня, Господи, в долготу дней»[103] (Пс. 92: 16). С того момента академическая семья получила возможность молиться в собственном храме.
И всегда эти богослужения, возглавляемые ректором Академии протоиереем Александром Горским, были исполнены подлинной христианской радости и любви. Вот как об этом говорит один из студентов: «На Пасхе после литургии все наличные студенты ходили христосоваться с папашею. Около него на столике стояло большая корзина с крашеными яйцами: каждому собственноручно давал по два яйца… Это делалось с какой-то умильною радостию, как бы внутренним сиянием.
Такой же образ папаши остался у меня от его служения литургии… к чувству наивно-детского благочестия, веявшего от папаши во всю обедню, тут присоединялось еще умильно-радостное как бы сияние, особенно в его глазах. Благодаря папаше я полюбил самое чинопоследование литургии, и доселе всегда и невольно представляю его образ…
И это – не личное мое впечатление: слух о благоговейном служении А. В-ча имел широкое распространение, многие нарочно приезжали послушать его служение и посмотреть его благообразный пресвитерский лик. Да, это был истинно Святой Отец!»[104]
Первоначальный академический храм был очень невелик и алтарем обращен был на юг, что несогласно с 91 правилом святителя Василия Великого, по которому «все зрим к востоку во время молитв» и «чрез сие ищем древнего отечества рая, который насадил Бог в Едеме на востоке».[105] Уже после Горского, когда в Академии начали появляться ректора в сане епископа, и академическое богослужение стало торжественнее, стала ощущаться нужда в расширении академического храма. И в 1893 году, когда ректором Академии был архимандрит Антоний Храповицкий (впоследствии митрополит Киевский и Галицкий), храм был более чем вдвое увеличен, причем алтарь был обращен уже на восток.
При протоиерее Горском в 1869 году вошел в действие новый Устав Духовных Академий. Это, так называемый, Макариевский Устав, именуемый в честь его инициатора и главного редактора архиепископа Макария Булгакова (впоследствии митрополита Московского). Новый Устав был выработан после тщательной подготовки. Был изучен опыт преподавания богословия в высших учебных заведениях Европы. По этому Уставу Академии ставилась двойная задача. «Это должна была быть не только богословская высшая школа, но и еще своего рода педагогический институт духовного ведомства».[106] Устав учредил высшим органом Академий Совет Академии во главе с ректором. Важнейшие дела Академия решала на общих собраниях, в том числе и новых преподавателей, избирала вся корпорация. По новому Уставу были расширены возможности для поступления в Академии: принимались не только семинаристы, как было при прежнем Уставе, но также устанавливался допуск гимназистов и вольнослушателей.[107] Было разрешено публиковать лекции и учреждать ученые общества. Академии приобрели право собственной цензуры. Большое значение имело введение обязательной докторской степени для ректора и профессоров.[108] Все это способствовало оживлению научной деятельности и дало мощный импульс к дальнейшему развитию отечественной богословской мысли.
«Устав 1869 года высшей степени благоприятно отозвался на положении церковно-исторической науки, значение которой значительно усилилось. Все науки академического курса, по этому Уставу, распределены были на три отделения; в числе их появилось и отделение церковно-историческое. Студенты, записавшиеся на это отделение, почти исключительно в течение четырех лет стали заниматься историческими науками. И вскоре это отделение сделалось самым популярным и переполнилось слушателями».[109]
Как видно, Устав 1869 года, в целом, отвечал требованиям своего времени, он помог протоиерею Горскому целесообразно направить научную жизнь в Академии. «В этом-то и выразилось искусство гения созидателей академического быта в его подробностях: гармоническое сочетание формы и идеи, плоти и духа, закона и благодатной любви».[110]
Большое значение имело и то, «что рассматриваемым Уставом было введено правило, чтобы степень магистра богословия давалась только за печатное сочинение, публично защищенное по принятому тогда порядку. Таким образом, в Духовных Академиях для приобретения ученых степеней были введены совершенно такие же требования, какие существовали тогда в русских университетах. Это сильно двинуло вперед церковно-историческую науку. Появилось значительное число как магистерских, так и докторских ученых диссертаций по вопросам церковной истории».[111] И уже вскоре после введения Устава, в декабре 1871 года в Московской Духовной Академии состоялся первый докторский диспут. По отношению к другим Академиям он был четвертым. Соискателем докторской степени явился архимандрит Михаил (Лузин), впоследствии приемник Горского по ректорству, защитивший диссертацию на тему «О Евангелиях и евангельской истории по поводу книги «Жизнь Иисуса» Э. Ренана».[112] Успешная защита первого доктора Академии состоялась в торжественной обстановке, в присутствии святителя Иннокентия, митрополита Московского и других епископов. Ректор Академии протоиерей Горский характеризовал архимандрита Михаила как профессора, «основательно знакомого с толкованиями древних Отцов и Учителей Церкви, равно как и новейшими».[113] Научному миру архимандрит Михаил известен как талантливый ученый исследователь библейского текста, оставивший после себя не только большое число талантливых учеников, но и целый ряд весьма ценных работ по библейской истории.[114]
Вообще, с ведением Устава 1869 года необходимость печатать диссертации привела к тому, что они стали известны широкой публике и, по словам А.П. Лебедева, «церковно-историческая наука вышла из стен учебных заведений и стала явлением общественного значения».[115] Расширению круга лиц, занимавшихся церковной историей, способствовал также Университетский Устав 1863 года, по которому на историко-филологическом отделении университета открылась кафедра церковной истории.
В духовных журналах, число которых в то время значительно увеличилось,[116] стало появляться много церковно-исторических статей, иногда очень ценных. Публика, читающая духовные журналы, заметно начала отдавать свое внимание этим статьям предпочтительно перед статьями по другим отраслям богословских знаний, вследствие чего в журналах стали отводить все более и более места статьям церковно-исторического содержания.
«Следует обратить внимание и на сам характер той церковно-исторической монографической литературы, которая появилась под влиянием академического Устава 1869 года, и на характер тех церковно-исторических статей, которыми, главным образом, с этого же времени стали наполняться наши духовные журналы. Появились разнообразные направления в разработке тех или иных церковно-исторических вопросов. Сделалось возможным по самому автору, независимо от предмета, о котором он пишет, угадывать, с каких сторон станет освещать рассматриваемый им вопрос, и куда склонятся его симпатии и антипатии. Появилось то, что принято называть в науке направлением. Но что еще важнее, в разработке церковно-исторической науки появился также скепсис, столь редко встречающийся в богословских науках даже в наши дни, – не тот скепсис, который служит выражением недоверия к собственным силам, а тот, который не самообольщается. Такой скепсис, который известный писатель того времени Преосвященный Порфирий Успенский назвал "здравым, а не чахотным", то есть тот скепсис, который должен расшифровать церковно-исторические легенды и отыскивать здесь зерно истины».[117]
Этими новыми веяниями в русской богословской науке очень умело и профессионально воспользовался протоиерей Горский. Именно благодаря его начальственному и научному влиянию и воздействию, ближайшие приемники ученого по академическому служению развернули церковно-историческое знание столь широко, «что, не имея для себя обуславливающих фактических предварений, оно могло корениться лишь в глубоких тайниках творческого духа этой редкой личности, как и вообще все великое в мире рождается с неприметной таинственностью (Лк. 17:20) – не из конкретных внешних фактов, а из индивидуальных факторов: humanum paucis vivit genus. Уже первый сменивший о. А.В. Горского на академической кафедре архимандрит Иоанн (Митропольский) не убоялся взять обработку истории Вселенских Соборов и в повествовательном отношении изобразил три первые из них с достаточной научностью, почему продолжатель этого дела, проф. Ал. П. Лебедев, не нашел нужным снова испытывать настоящую сторону».[118]
Из всего вышесказанного можно сделать вывод, что протоиерей Горский, которому в кратчайшие сроки пришлось переустраивать Академию по новому Уставу, выполнил эту нелегкую задачу со свойственной ему добросовестностью. Недаром преосвященный Макарий (Булгаков), ревизовавший преобразованную Академию в 1875 году,[119] нашел ее в полном порядке и дал такой отзыв о ее ректоре. «Достоуважаемый отец протоиерей, всю жизнь свою посвятивший на служение науке, давно уже засвидетельствовал пред ученым миром свою основательную и многочисленную богословскую ученость, особенно церковно-историческую, своими замечательными сочинениями и при своем зрелом уме, многолетней опытности и глубоко-религиозном и строго-нравственном направлении служит надежным руководителем не только для воспитанников, но и для самих наставников Академии».[120]
Как видно, либеральная эпоха 60-х годов XIX века активно затронула и жизнь Духовной школы, для успешного развития которой это новое время требовало строго научной методологии. Критическое направление пробивало себе путь и в истории Церкви. Знаменем этой эпохи был, несомненно, ректор Московской Духовной Академии протоиерей Александр Горский, который стремился создать вокруг себя сильный коллектив тружеников науки. Именно благодаря Горскому, Академия приобрела для себя известного всему миру великого русского историка Василия Осиповича Ключевского. В непростой момент для своей ученой карьеры,[121] молодой историк Ключевский получил неоценимую поддержку от ректора Горского, который содействовал его назначению в число наставников Академии. Поступив на службу в Академию в июле 1871 года,[122] Ключевский был принят там как «свой».[123] И уже 16 марта 1872 года, он был избран доцентом Московской Духовной Академии по классу русской гражданской истории и утвержден в этой должности митрополитом Московским Иннокентием.[124] В Академии Ключевский проработал более 30 лет, своей личностью объединяя старейшие в России светскую и Духовную школы. Справедливо об этом уникальном явлении сказал профессор Н. Глубоковский: «Без зависти и соперничества Академия в своей области хотела идти вровень с дорогим для всех Московским Университетом и всегда чувствовала с ним живую духовную связь, прекрасным залогом которой был В.О. Ключевский, гармонически воплощавший преимущества обеих школ».[125]
В том же 1872 году исполнилось сорокалетие ученой деятельности протоиерея Александра Горского. В честь этого знаменательного события большие заслуги Горского для отечественной науки нашли себе достойную оценку с высоты Престола. Протоиерей Александр был награжден орденом св. Анны I-й степени при Высочайшем Рескрипте от 16 апреля, с собственноручной подписью Императора Александра II:
«Долговременное служение ваше всецело посвятив деятельности на пользу духовного просвещения и, по избранию приснопамятного иерарха Московского, быв назначены к управлению высшим духовным установлением, вы вполне достойно проходите это поприще. С обширною ученостию соединяя глубокую преданность святой Церкви и православной вере и ревностно заботясь о выполнении вверенного вам Академией ее высокого назначения, вы опытно руководите учащих и прилагаете неусыпные попечения о ее умственном и нравственном преуспеянии учащихся.
В изъявление Монаршего благоволения к столь отличному служению вашему, Всемилостивше сопричисляя вас к Императорскому Ордену Святой Анны первой степени, знаки коего при сем препровождая, Повелеваем вам возложить на себя и носить по установлению.
Пребывая к вам Императорскою милостию Нашею благосклонны.
Александр.
Из С. Петербурга. 16 апреля 1872 г.».[126]
В том же юбилейном году выдающиеся заслуги Горского вызвали справедливую оценку со стороны его непосредственного начальства. Ко дню тезоименитства 30 августа Высокопреосвященнейший Иннокентий, митрополит Московский прислал обширное поздравительное письмо:
«Возлюбленный о Господе, о. ректор! Исполнилось четыредесятилетие служения вашего. Способности, познания, любовь к ученому труду с самого начала вашей служебной деятельности обратили на вас общее внимание тех, кому дорого преуспеяние духовной учености, и постепенно возвели вас в то высокое положение, которое занимаете вы среди лучших представителей науки в нашем отечестве. Сила религиозных убеждений в духе строгого православия, насажденных в дому почтенных родителей ваших и укрепленных в дому препод. отца нашего Сергия Чудотворца, сообщили вашей учености жизнь и плодотворность.
В продолжение четырех десятилетий 20 раз переменялся состав ваших учеников, и всех принимали вы как родных своих, отдавая им большую часть своего времени. Имея к вам всегда свободный доступ, находя у вас всегда прием простой и обходительный, они желали иметь в вас руководителя в занятиях учебных, и вы незаметно становились для многих наставником-другом. При содействии вашего совета и примера, им легко было полюбить учение и труд, понять достоинство науки христианской и жизни христианской. Лучшие из них, окончив учение, разносили по всей России посеянные вами семена твердых православных убеждений и любовь к христианскому просвещению. Предместник мой, преосвящ. митр. Филарет, высоко ценил ваши знания, дорожил вашими суждениями, искал вашего совета в вопросах науки, которыми занимался по любви и по обязанности. Строгий судья учености, он видел, что характер ваш был тот, который он любил и чтил, ибо тут не было напыщенности, тщеславия, самовосхваления. Одушевленная животворными началами православия наука, как вы ее понимали и излагали, вела к той мудрости, которая, по слову Апостола, "чиста, мирна, кротка, исполнь благих, несумненна, нелицемерна". Это расположило его вручить вам начальство над Академией.
В оправдание сего выбора Академия, управляемая вами, являет твердость убеждений религиозных, искреннюю преданность ученому делу, степенность нравов, скромность в действиях и, вместе с тем, выводит с достоинством церковную науку на крепкую защиту всего, что святая Церковь от освященной древности передала на хранение нашим временам.
После того, что высказано мною (хотя далеко не все, что можно было бы сказать), вы поймете, как мне успокоительно видеть вас начальником высшего духовно-учебного учреждения, мне порученного, и за которое должен я отвечать перед Господом, и как утешаюсь я тем, что между моими старейшими сослужителями имею человека, такого, как вы, возлюбленный о Господе, отец протоиерей! Приветствую вас вдвойне: и с четыредясителетием служения вашего, и со днем тезоименитства вашего, и молю Господа: да приложит Он вам лета на лета, силы к силам для преуспеяния духовной учености, для пользы церковного дела.
Призываю на вас благословение Божие, имею честь быть с особенным уважением и искренней о Господе любовью вашего высокопреподобия вседоброжелательным слугой.
Иннокентий, митроп. Московский».[127]
Это есть официальное признание заслуг Александра Васильевича; оно дорого как выражение уважения к его деятельности со стороны высшего начальства церковного. Но было еще и теплое выражение самых искренних чувств со стороны тех, для кого был ближе и для кого больше всего трудился Горский, кому он посвятил всю жизнь – это были его сослуживцы и ученики. В день сорокалетия службы протоиерею Горскому была поднесена в дар икона святого Александра Невского с таким адресом:
«Досточтимый о. ректор Академии! Дни тезоименитства вашего всегда составляли для нас радостное торжество, в каждый из таких дней мы с любовью приветствовали вас, оживляя в нашей памяти и понесенные вами труды и достигнутые результаты в ученой и учебной деятельности, но настоящий день вашего тезоименитства еще радостнее и еще знаменательнее для нас. Им оканчивается длинный ряд годов – полное сорокалетие вашего ученого служения здесь, в этой, всем нам родной и дорогой Академии.
Сколько труда принесено вами для духовного образования, сколько света пролито во многие области, особенно церковно-исторической науки, сколько духовно-сильного возбуждения к чистому служению науке сообщено как учащимся, так и учащим, всегда видевшим в вас близкий для себя, хотя и не всегда подражаемый, образец – раскрывать это теперь не позволяют ни место, ни время, а еще более и нам, и всем известная ваша скромность. Но приветствуя вас с совершившимся сорокалетием вашего ученого служения, мы не можем скрыть от вас нашей радости о том, что по истечении этого столь продолжительного термина времени, в который все было отдано труду, науке, истине и Господу Иисусу Христу и ничего собственному удобству, удовольствию и личному интересу, мы и теперь видим в вас доброго и свежего мужа, с крепким, зорким умом, с живым и богатым воображением и сердцем столь теплым, что оно с живою любовью обнимает все недостойное и злое. Да, мы радуемся, что видим в вас, после столь продолжительного служения науке, не сухого ученого специалиста, отшатнувшегося от всего живого и жизненного, и для одного, иногда не очень важного, пренебрегающего всем остальным, но человека, о котором смело можем сказать, что ему не чуждо ничто человеческое, и в частности ученого, который с радостью приветствует успех в каждой части знания, как бы ни далека она от круга специальных его занятий.
Как вещественный памятник ныне наполняющих нас мыслей, мы приносим вам это маленькое приношение. Это икона вашего небесного соименника и покровителя св. благ. князя Александра Невского. Усерднейше просим принять ее от нас, смиренно молящихся пред Господом о даровании вам еще многих и многих лет жизни в пользу науки и на честь и славу нашей Академии».[128]
§ 5. «Я хочу скорее домой»
После своего юбилея Горский прожил три года. Безмерное служение науке отразилось на его и без того слабом здоровье. Но до последнего издыхания Горский продолжал служить родной Alma Mater. В отношениях ректора со своей Академии была выдающаяся особенность. Горский, с детских лет взращенный Академией, любил ее как вторую родину с нежностью сына. Еще в те годы, когда он был молодым профессором, трудно было его заставить оставить Лавру, и родные огорчались тому, что он редко бывает дома.[129] Горский словно прирастал к Академии. Много лет в конце жизни он собирался посетить родную Кострому, но так и не собрался. Уезжая куда-нибудь по необходимости из Академии, он тосковал по ней. В последние месяцы своей жизни – летом 1875 года после долгих уговоров близкими людьми Горский был отправлен на дачу в Ахтырку (село близ Хотькова монастыря, недалеко от Сергиева Посада), но не смог прожить там и месяца, загрустил по родной Академии и вернулся, чтобы там и умереть.[130]
Болезнь, сведшая протоиерея Горского в могилу, была застарелая: врачи в то время ее называли воспалением внутренней оболочки артерий. Горский не любил лечиться и за постоянным трудом не щадил себя. В некрологах говорится о том, что в первый раз он почувствовал признаки своей болезни приблизительно в возрасте 45 лет, осенью 1857 года.[131] Однако из письма самого Горского, помещенного в автобиографии преосвященного Саввы (Тихомирова) выходит на год раньше: 30 января 1866 года отец Александр писал: «Нынешний год все что-то я чувствую себя нездоровым. Хотя болезнь горла прошла, но к этому присоединились какие-то приливы крови к груди, и я подвергаюсь нередко нервным болезненным припадкам. Вот и сегодня провел ночь без сна, а потому должен был отказаться от служения. Боюсь, как бы не возвратилась ко мне эта болезнь в той степени, как беспокоила меня назад тому лет 10-11, когда я должен был даже отказаться на год и более от употребления чая. Иногда бывает помысел посоветоваться с кем-либо из ваших врачей, например с О.В. Варвинским (ординарный профессор Московского Университета). Эту мысль предлагал мне и мой здешний врач… не знаю, что будет вперед; но если признаки бессонницы будут продолжаться, то может быть, я и воспользуюсь временем, и тогда буду просить у вас дозволения приютиться (в Москве)».[132] Болезнь не ослабевала и действительно, пришлось обратиться к опытному врачу, а в середине февраля Горский снова писал преосвященному Савве, что лекарства, рекомендованные доктором Варвинским, помогли, и здоровье больного значительно улучшилось.[133] Но все же с тех пор эта болезнь давала о себе знать неоднократно, в том числе летом и осенью 1872 года, а в декабре 1874 года оказалось, что она неизлечима.[134]
Когда протоиерей Горский вернулся из Ахтырки в Лавру и появлялся на креслах в академическом саду, и по народному выражению «наглядывался на свет Божий», его сослуживцы и воспитанники, окружая больного, чувствовали, что они его теряют. Это чувствовал и сам Александр Васильевич, описывая в дневнике свое тяжелое состояние здоровья,[135] а незадолго до кончины, словно чувствуя ее, он говорил: «С меня довольно, послужил».[136] В этих проникновенных словах сокрыто и скромное выражение чувства исполненного долга, и выражение благодарности Создателю.
До последнего издыхания неутомимый труженик науки продолжал свою подвижническую деятельность. Вот как это вспоминает один из его учеников Н. Троицкий: «Не вынося томительного, хотя невольного бездействия в болезни, Александр Васильевич к общему удивлению, наконец, выдает такое распоряжение: "пусть студенты для слушания лекций явятся ко мне на квартиру". Студенты богословского отделения Академии действительно не замедлили явиться в комнату о. ректора. Представьте себе картину, скорее семейную, чем школьную. За небольшим столиком с одной стороны на кресле помещался о. ректор, с трех остальных сторон на стульях – студенты. Старец-профессор, надломивший свои могучие силы, удрученный болезнью, с учащенным дыханием и прерывающимся голосом, но с той же задушевностью, действительно продолжал курс своих ученых лекций, когда уже немного оставалось ему до окончания и самой своей жизни. Студенты внимательно, теперь больше, чем прежде, слушали предсмертные уроки этого пламенного ревнителя науки, но с замиранием сердца замечали его угасание».[137]
Наступило 11 октября 1875 года. Еще накануне Горский выразил желание быть напутствованным за Литургией Святых Христовых Таин. Утром больной ректор слушал Литургию в своих покоях – двери его кабинета были открыты, как были открыты и двери в академическом храме так, что отец Александр мог следить за всем, что происходит за богослужением. После причастного стиха священник вышел из алтаря со Святыми Дарами и в сопровождении певчих из числа учащихся Академии направился в покои ректора. Горский поднялся с кресла, и, стоя причастился. Как трогательна и волнительна была эта минута! Вот как вспоминает об этом профессор Н. Заозерский, видевший Горского в последние часы его жизни: «Облаченный в белую ризу, он казался величавым и светлым, и только тяжелое, прерывистое дыхание свидетельствовало о физических его муках. По отбытии священника он сказал нам прерывистым голосом: "Благодарю вас… что вы… потрудились для меня…" Нам хотелось броситься к его ногам, но, повинуясь знаку инспектора, мы только молча поклонились и вышли из комнаты».[138]
Примерно в десять часов вечера, звоном колокольчика, Горский вызывает слугу и говорит: «Я хочу скорее домой».[139] «Слуга, подумав, что он желает быть в малом кабинете, заметил, что этого сделать нельзя; прибежал другой слуга; больной вдруг вскакивает и бежит, слуги не имели сил сдержать его; прибыв в гостиную, по направлению к иконам, больной пал в кресла, три раза громко вздохнул и скончался. Было 5 минут 11 часа».[140] Ректора Московской Духовной Академии протоиерея Александра Васильевича Горского не стало. Последними предсмертными словами покойного были: «Я хочу скорее домой». Было ли это воспоминание о родной Костроме – последняя мысль о земле, или первое откровение о Небесном Отечестве, более близкого его душе, чем земля, неизвестно…
«Быстро пронеслась по Академии весть о постигшем ее горе. Через час тело почившего окружено было студентами, горько плакавшими о потере дорогого отца и учителя. Своды ректорских комнат огласились заунывным пением панихиды».[141] Уже в 11 часов вечера в той же комнате, где утром почивший ректор приобщался Святых Таин, была совершена первая по нему панихида.
Печальная весть о кончине Горского поразила скорбью всех ученых друзей, сослуживцев и учеников покойного, всех, кому дорого было развитие отечественной науки. На извещение о смерти Горского, полученное академиком и профессором Петербургского Университета И.И. Срезневским, была отправлена от членов Академии Наук, Петербургского Университета, обществ филологического, археологического и других, составленная Срезневским, телеграмма. «Чтя великие заслуги усопшего, как ученого, писателя и руководителя, просим Академию присоединить к своей и нашу глубокую скорбь об утрате, всеми нами понесенной».[142]
«Погребение тела … Горского совершилось во вторник, 14 октября. Из апартаментов, составляющих помещение ректора, тело перенесено было в академическую церковь в воскресенье 12 числа, в четыре часа пополудни. Непрерывное чтение Евангелия исполняли студенты Академии, имеющие священнический сан. В понедельник, 13 октября, утром прибыл Иннокентий, митрополит Московский, который с братиею Лавры и Академии торжественно совершил панихиду по усопшему… Вечером приехал преосвященный Леонид (Краснопевков), один из любимых учеников покойного отца ректора. В девять часов вечера в тот же день он отслужил панихиду и потом пред гробом покойного читал Евангелие. Молитва, чтение и пение во все время, пока гроб стоял в Церкви, не прерывались…
14 числа, в девять часов утра, звон большого колокола на лаврской колокольне возвестил начало печальной церемонии. После литии и речи, произнесенной кандидатом Академии А. Беляевым,[143] гроб покойного в преднесении хоругвей и икон и в предшествии Преосвященного Леонида с духовенством, прибывшим из Москвы, руками наставников Академии перенесен был из непросторной академической церкви в обширную лаврскую Трапезную церковь».[144] Заупокойную Литургию совершал епископ Леонид в сослужении высшего