Содержание

Глава IV. ИСПОЛИН ЗНАНИЯ

                                                                                                                                                            «История служит необходимым руководством как в науках богословских, так и в жизни».[1]

А.В. Горский.

§ 1. Лекционные курсы А.В. Горского.

Методология церковной истории

Вступительные лекции по какому бы то ни было предмету, знакомят слушателей с научными воззрениями профессора, с его идеалами,  стремлениями, надеждами, желаниями. Таковы вступительные лекции  Горского.[2] Какие же идеалы проносились перед его взорами, какими стремлениями он был одушевлен, какими надеждами и желаниями исполнялся и руководствовался? 

Горский был убежден, что церковная история как наука подлежит общим законам исторической истины. Истина у церковного историка не есть какая-нибудь условная, которая, при рассмотрении с какой-нибудь иной точки зрения, оказывалась бы вещью сомнительной. Истина церковно-историческая есть истина безотносительная. Это потому, что церковный историк добывает ее, руководясь теми же способами, какими приобретается всякая историческая истина. Горский заявлял перед своими слушателями: «Нет нужды говорить, что церковная история подлежит общим законам всякого исторического произведения, что она, например, должна пользоваться источниками только достоверными».[3] Церковную историю Горский понимал не как сборник фактов, мертвых и сухих, но как науку, указывающую идею церковно-исторической жизни, смотрел на факты как на внешние показатели внутренних отношений и явлений. Горский говорил, что церковная история не должна собирать только факты, по его воззрениям она обязана проникать во внутреннюю между ними связь, извлекать идеи факта из самого факта. Такова должна быть, по сознанию историка Горского, церковная история вообще, таковой же она должна быть и тогда,  когда она обозревает частные группы явлений однородного содержания. Вот слова ученого: «В каждом отделении, содержащем в себе часть церковной жизни в известную эпоху, все данные должны быть раскрываемы во внутренней их связи между собой так, чтобы,  целое по возможности представляло из себя одно живое органическое развитие начал, внутри обозреваемой части жизни церковной находившихся, а не простое собрание фактов, никакой другой связи между собой не имеющих, кроме однообразности».[4] В этих словах высказывается перед нами Горский как глубокий историк, понимающий историю серьезным образом. «Церковная история должна знакомить не с фактами церковно-историческими, а жизнью церковно-исторической. Зачем приводить факт, если он стоит одиноко, ничего не объясняет в общем течении жизни, если его можно,  рассказать, но нельзя им ничего объяснить?»[5] 

Как историк Церкви, Горский отличался самым возвышенным взглядом на свой предмет, взирал на него с религиозным одушевлением. В частности, главнейшие стороны церковно-исторической жизни Горский рассматривает как обнаружение христианской жизни под непосредственным действием Святой Троицы; в одной группе фактов он находит обнаружение действия Бога Отца, в другой – Бога Сына, в третьей – Духа Святого. И с такой точки зрения он рассматривает всю церковную историю. В распространении христианства, твердости мучеников во время гонений, апологетической деятельности Церкви, направленной ко вразумлению язычества, не хотевшего признать величия христианства, Горский примечал влияние первого лица Святой Троицы, Бога Отца. В своих вступительных лекциях он утверждает: «Мы должны видеть, как Бог призывал в недра Своей Церкви один народ за другим, как охотно или не без сопротивления люди последуют сему влечению. И если по слову Спасителя, никто же приидет к Нему, аще не Отец привлечет его, то здесь мы должны видеть преимущественно действие Бога Отца, Который хочет всем человекам спастися и в познании истины прийти. Он, произведши всех человеков от единыя крови, расселил народы по всему лицу земли, определив жительству каждого из них времена и пределы, дабы они искали Бога, и когда по плану общего мироправления наступает череда того или другого народа войти в состав обновленного человечества, тогда общими путями своего Промысла или чрез известных сильных деятелей прикрепляет дикую маслину к корню плодовитой. Так это было при самом первом явлении христианства, так и в последующие времена. Новый порядок обыкновенно не вдруг заступает место прежнего, мрак не вдруг уступает место свету. Смотря по тому, как человек пристрастился к своему прежнему образу жизни, как дух его раскрылся к принятию религии истины, любви и добра, – для него это бывает труднее или легче. Часто он, как  ослепленный, вооружается против того, что составляет его существенное благо. Так бывает и с целым народом. Таким образом, с историей распространения Церкви тесно соединена история гонений против нее, которые умиротворяются терпением мучеников, основательным защищением истины Божественной (апологеты) и особенными действиями Божественного Промышления».[6] Таким образом, вступление человека в Церковь и борьба его с врагами внешними, по воззрению Горского, совершается по действию силы Божественной, изливаемой на человечество от Бога Отца. 

Другие группы церковно-исторических явлений, касающихся  внутреннего развития и благоустройства Церкви, Горский ставит под особенное действие Второго Лица Святой Троицы, Сына Божия, Христа. Сюда он относит историю церковного учения, богослужения и иерархии. Горский обращался к своим слушателям с такими мыслями: «Теперь история церковная должна показать,  как введенные в ограду Церкви народы руководствуются в ней Главой Церкви, Сыном Божиим, Иисусом Христом, Который, как великий пророк, открыл миру свет истинного Богопознания, как истинный первосвященник даровал Церкви средства благодатного освящения, как царь, управляет чрез своих служителей всем телом Церкви по законам Своей Божественной воли». Горский находит в истории Церкви продолжение тройственного служения Иисуса Христа как пророка, первосвященника и царя. Раскрывая эту мысль, Горский говорил: «Церковь в одно и то же время и училище истины для руководствуемых, и храм для их освящения, и духовное царство, в котором каждому члену назначено свое место и все подчиненные одной верховной невидимой власти управляются на основании ее законов видимым священноначалием».[7] Учение Церкви, ее богослужение, ее иерархическое управление – вот предметы, на которые обращена промыслительная деятельность Христа Спасителя. 

Область Духа Святого в истории Церкви, по воззрению Горского, состоит в направлении всей жизни христианской к практическому осуществлению идеала добра и истины. «Начатое под руководством Церкви через Иисуса Христа обновление довершается, – рассуждает Горский, – под влиянием Духа Св. и при пособии благодатных учреждений, в собственной деятельности каждого, которая бывает разнообразна по различным отношениям настоящей временной жизни. Учение веры определяет образ мыслей частных лиц, законы благочестия определяют образ жизни, благодатные пособия, врачуя немощи и укрепляя силы, образуют в различных классах общества более или менее сильных действователей, которые своим примером, своими наставлениями, своей властью благоустраивают общее направление умов, вводят или, по крайней мере, поддерживают различные учреждения, служащие к сохранению и распространению духа благочестия. История Церкви собирает в одно целое эти разнообразные явления христианской жизни, которыми заключается на земле весь ряд предшествующих действий Божественного руководства».[8]

Указанные свойства воззрений Горского на историю Церкви могут привести к мысли, что, рассматривая историю как обнаружение Божественных действий, он тем самым отказывался от изучения естественных причин и условий развития церковно-исторической жизни. Но эта мысль несправедлива. Горский никогда не забывал той основной истины, что история христианской жизни раскрывалась среди чисто исторических, человеческих отношений и потому может быть изучаема только в связи с этими отношениями. К этой истине Горский не раз обращался в своих вступительных чтениях. Лучшим доказательством этого служат его мысли о том, как следует серьезному историку изучать историю христианских догматов. История христианской догмы есть важнейшая сторона для изучения историка. Здесь центр тяжести всего развития церковной жизни. Осторожный историк здесь меньше всего может допускать влияние духа времени и исторических условий. Потому что, если допущено будет, что догма развивается таким же путем, как и всякая человеческая истина, в таком случае грозит опасность перемешать откровенную  истину с естественной истиной человеческой – в представлении историческом. Горский, однако же, не находит ничего предосудительного в том, чтобы рассматривать историю христианского учения  в связи с общим ходом умственного развития человечества;  только старается указать, какие пределы в этом случае должен не переступать историк. Горский объявлял своим слушателям: «В отделе науки о учении должно раскрывать направление и успехи христианской догматики. Одного фрагментарного собрания изречений или мест из сочинений отцов Церкви о каких-либо истинах христианского учения недостаточно. И такое изображение состояния учения в каком-либо периоде не было бы верно. Учение имеет свою жизнь, свои направления, движения, борьбу, успехи. Догмат,  как мысль Божественная, навсегда изреченная человечеству в Откровении, всегда полон сам в себе, тождествен, единичен. Но как мысль, усвояемая человеком, он принимает различные виды; его сфера то расширяется, то сокращается; то она делается светлее,  то снова затмевается. Прилагаясь к различным отношениям человека, необходимо становится многосложнее; соприкасаясь с той или другой областью познаний, он и их объясняет и сам ими объясняется».[9] В другом случае, указывая отношение догмы к большому различию человеческих интеллектуальных отношений при развитии истории церковного учения, Горский говорил: «Надлежит в каждом времени обращать внимание на развитие – средства и степень развития учения веры и благочестия. На чем остановился ход развития учения в предшествующем периоде? Кто продолжал его движение в настоящем? Как в самых движителях оно образовывалось? С кем или с чем оно встречалось и боролось? И что было следствием сего столкновения?».[10] Предметом, заслуживающим особенного внимания при изучении истории церковного учения, Горский поставляет уяснение вопроса о влиянии индивидуальных качеств учителей Церкви на учение Церкви. Как понимать эту последнюю мысль – об этом историк в одной своей вступительной лекции высказывается очень ясно и вполне справедливо.  «Биографические сведения об учителях Церкви и перечень их сочинений при изложении истории церковного учения нужны в таком случае и в такой мере, когда и сколько это требуется для раскрытия состояния учения, когда и сколько первыми определяется образ действования какого-либо учителя Церкви, а последние служат источником раскрываемых истин; вообще указанные сведения должны служить к раскрытию направления и успехов развития христианской догматики. Здесь говорится о развитии догматики, а не догматов»,[11] – предостерегает профессор легкомысленного слушателя. Богоучрежденность Церкви, Боготкровенность ее учения, таким образом, по сознанию Горского, не исключают естественного хода развития Церкви; последнее представление не противоречит понятию о ней как организме, одушевляемом высшими силами. 

Затем Горский представляет перечень вспомогательных наук и источников для всеобщей церковной истории, а так же дает обозрение трудов по истории церкви в следующем виде:

«Церковная география (Вильча), статистика (Штейдлина) и хронология (L’art verifier les dates des faitis historiques).

История христианских миссий (Fabricii lux Evangelica, Блюмгард, Henrion).

История догматов (Дионисия Петавия, Мюнстера, Неандера); символика исповеданий (Винера, Мелера, Герике, Гана).

Патристика и патрология; история ересей (Вальха).

Церковная археология (Бингама, Августи, Бинтерима).

Деяния и правила соборов и их история.

История христианской жизни (Четьи-Минеи, Acta sanctorum, acta martyrum sincera).

Труды по истории церковной.

Древнейшие: сочинения Егезинна, Евсевия, еп. Кесарийского (разбор его «Истории»; чем он пользовался? Достоинства его и недостатки), Руфина, Сульниция Севера и Орозия. Продолжатели трудов  Евсевия: Филосторгий, Сократ, Созомен, Феодорит, Федор чтец, Евагрий (их характеристические отличия).

 Средневековые: на востоке труды Византийских писателей и Никифора Каллиста. На западе: Григория Турского, Беды, Адама Бременского; historia tripartita; annales разных мест, времен и лиц. К концу средних веков начало трудов критических: Валла.

Со времени реформации – направление полемическое: центурии Магдебургские; понятие о них, их достоинства и недостатки. Им противопоставила церковь римская летописи Барония. Их оценка.

Труды: а) римско-католических ученых, особенно монашествующих во Франции – по изданию древних памятников исторических, писаний отцов, деяний соборов, житий святых, истории орденов монашествующих в XVII и первой четверти XVIII века. Собственно церковно-исторические труды: Александра Наталиса, Тильмона, Флери и в недавние времена: Рорбахера, Анриона, Абб. Гете (Аббата Миня издание).

Из немцев в текущем столетии (т.е. в XIX веке – А.М.): Штольберга, Катеркамифа, Деллингера, Альцога.

б) Протестантов лютеранского исповедания: Готфрида Арнольда, Вейсмана, Буддея, Мозгейма, Вальхова, Шрекка. Протестантского: Геттингера, Спангейма, Каве, Удина, Бингама и др.

С половины прошлого столетия (т.е. XVIII века – А.М.) новое направление в богословии протестантов отражается и в церковно-исторических трудах: Землера, Генке и т.д. Заслуги Неандера и его школы и важнейшие недостатки в его трудах. Значение исторических трудов Гизелера.

в) Православных писателей из греков: Дионисия, патриарха Иерусалимского, Мелетия, митрополита Афинского. У нас: св. Димитрия, Мефодия Псковского, Иннокентия Пензенского и других»[12].

Из этого следует, что Горский не просто строго и основательно изучил литературу своего предмета, он в определенной степени составил и представление о церковной историографии с древнейших времен до современной ему эпохи, включая обзор историографии сильнейшей в то время немецкой церковно-исторической науки.  Так же рассмотрел и основные труды по только зарождавшейся тогда русской церковно-исторической науке. При этом Горский к анализу трудов историков подходит всегда строго научно и критично.

И именно из этой критичной оценки различных пособий по церковной истории, помещенной в лекциях Горского, видно, что он отдавал предпочтение перед другими исследованиями историческим трудам И. Мосгейма, А. Неандера и И. Гизелера. О первом он отзывается так: «Мосгейм, кроме необходимых дарований для дела, кроме знания языков, критического вкуса, знакомства с философскою историею обладал и многими другими преимуществами. Он знал хорошо свет и человека, что доставило ему возможность часто находить первые причины событий в человеческих наклонностях и страстях. К еретикам он был слишком снисходителен».[13] О главном сочинении Мосгейма[14] «Institutiones historiae ecclesiasticae antiguae et recentioris» Горский говорит, что: «всегда оно основано на свидетельствах, исполнено остроумных (иногда слишком резких и несправедливых» суждений и поучительных замечаний. Оно отличается прагматизмом  и искусством изложений».[15] О Неандере[16]  Горский  делает такой отзыв: «Неандер восстановил уважение к древней церковной истории. В нем Германия увидела первого историка, раскрывшего свой предмет, как одно целое, в стройной и тесной связи всех его частей, жизнь церковную, обнаруживающуюся в  различных явлениях не случайно, но в строгой последовательности, на основании прежде данных начал. Впрочем, автор на жизнь христианскую смотрит с лютеранской точки зрения».[17] О Гизелере[18] Горский замечает: «Церковная история его отличается обширною ученостью, богата выписками из источников, но автор из числа рационалистов».[19]

Неандер был любимейшим руководителем Горского на поприще исторических исследований. И в библейской и в церковной истории Горский  во многих случаях, несомненно, находился под его влиянием: это видно, например, в изложении истории гонений на христиан. Но вместе с тем нельзя сказать, что использование Неандера Горским в его научных построениях доходило до рабского заимствования. Горский в значительной степени переделывает, дополняет Неандера и в расстановке фактов и в воззрениях, и в характере изложения материала, кроме того, местами Горский полемизирует с немецким историком. Гизелером пользовался Горский преимущественно при критической проработке источников. Из современных ему историков Горский с определенным вниманием относился к Куртцу. Кроме того, он использовал и других авторов, например Чирнера при изображении истории упадка язычества, а так же Лекена, Тильмона, Дюпена, Селье.[20]

Верхом совершенства Горского в построении лекционных курсов, которые он читал в Академии, необходимо признать его «Историю Евангельскую и Церкви Апостольской», для составления которой он положил много труда и которую обработал с особым тщанием. Эти академические лекции были позднее изданы, но уже только после смерти ученого.[21] Это есть философия Новозаветной Священной истории, изложенная с редким проникновением. По всей этой истории, особенно по истории Евангельской Горский провел одну идею – идею возбуждения Христом веры в учениках и в народе. Эта идея проглядывает у него и в таких фактах, которые при простом чтении Евангелия никак не могли бы привести к тем заключениям, какие делает из них Горский. Проникнутый пламенной верой в искупительный подвиг Христа Спасителя, Горский одушевлялся в своих чтениях, и речь его часто дышала поэтическим восторгом.   

Как ученый, Горский поражает мастерством и достоинством своей работы. Научным наследием ученого являются, прежде всего, его научные труды, которые могут быть разделены на три группы: 1) жизнеописания и исследования, относящиеся к общей церковной истории; 2) жизнеописания и исследования, относящиеся к русской церковной истории; 3) древние русские памятники, изданные с объяснением и исследованием о них; 4) поучения и речи. Всего Горский издал свыше 40 печатных научных работ. Кроме них остались обширные труды в рукописях. В основном это лекции по общей и русской церковной истории[22] и по догматическому богословию.[23] Горскому принадлежит также инициатива издания журнала «Прибавления к изданию творений святых отцов в русском переводе», который начал издаваться в Москве с 1843 года. Горским был одним из редакторов журнала[24] и самым деятельным его сотрудником.

Что касается исследований Горского по русской церковной истории, то его работы следует признать самостоятельными и оригинальными. Летописи, грамоты, акты он изучил глубоко и основательно, затем используя эти подобранные материалы при развитии научной составляющей своего предмета. Горскому принадлежит честь и заслуга за открытие некоторых замечательных памятников древней русской литературы. У Горского не было, однако, лихорадочной торопливости печатать все вновь попадавшееся к нему в руки. Вновь найденные памятники только тогда вносились Горским в науку, когда после всестороннего исследования удавалось раскрыть их научное значение и определить их место в истории литературы. Достаточно сказать, что замечательный памятник древности, «Слово о законе и благодати» митрополита Киевского Илариона, сделалось достоянием исторической науки благодаря Горскому, который впервые и издал его, снабдив обстоятельным, научно выверенным пояснением.[25] Прежде «Слово» было известно и Карамзину под именем «Жития Владимирова»,[26] но Горский после изучения писаний «греческого Иллариона»[27] доказал несомненно самостоятельность найденных им сочинений «Илариона русского», проследил их историю в древней русской письменности до времен архиепископа Гурия (1555 г.) [28] и приурочил их к известной эпохе.

Также Горским изданы поучения Кирилла II, митрополита Киевского,[29] митрополитов Московских Петра[30] и Алексея[31]. Эти биографии древних святителей Московских, составленные по предложению митрополита Филарета, можно считать образцовыми произведениями. Не уступают им в достоинстве и обширнейшие труды Горского о восточных отцах: Афанасии Александрийском,[32] Василии Великом[33] и блаженном Феодорите Кирском.[34]

О характере изложения в сочинениях Горского должно заметить, что он писал языком необыкновенно выработанным и чистым, не допускал в речи терминов иностранных, избегал неопределенных и обоюдных выражений, выбирал слова и выражения точные и веские, соблюдал крайнюю осторожность в постановке фразы и при всем ученом характере исследований не впадал в сухость изложения.

Серьезный православный церковный историк, приступая к своему делу, не может обойти весьма существенного вопроса: какие задачи налагает на него принадлежность его к Церкви Православной; в чем должны состоять отличия историка православного от всех других инославных историков; как он должен относиться к богатой литературе, обязанной своим происхождением римско-католическим и протестантским богословам? Эти вопросы занимали и Горского. Он, впрочем, не пускается в подробности по этим вопросам и решает их очень просто и коротко. Горский так резюмировал свои мысли в данном случае: «Изложение истории определяется взглядом на предмет ее, который должен быть выведен из существа ее. И по теории, и по опыту должно согласиться, что изложение истории Церкви наиболее определяется взглядом догматическим. Характер православного богословия – утверждать свои истины на слове Божием и подкреплять свое разумение слова Божия свидетельством Церкви или предания в обширнейшем значении. Это уважение к голосу Церкви или преданию есть вместе уважение к истории Церкви. В этом случае мы отчасти сходимся с Церковью Римско-католической, вопреки направлению протестантскому, но имеем преимущество перед Римской церковью в том, что наша Церковь вернее соблюла характер древности, первобытных времен христианства, не исказила чистоты ее веры, ее богослужения и иерархических учреждений – произволом и властолюбием, – догматика ее не обременена схоластикой. В каком же отношении поставляет нас Православие к трудам церковно-историческим других вероисповеданий? Будем следовать правилу апостольскому – вся искушающе добрая держите. "Искушающе", то есть, обращаясь к первоначальным источникам».[35] Затем Горский имел обыкновение сообщать своим слушателям о характере церковно-исторических трудов католиков и протестантов, их значении в церковно-исторической науке. Православие, как выходит из слов Горского, должно служить руководителем и критерием истины, но оно не должно рождать в историке самомнения и пренебрежения к церковно-историческим трудам неправославных авторов. Православие не препятствует историку пользоваться всем лучшим, что произошло от неправославных богословов. 

А.В. Горский глубоко любил и очень уважал свой предмет –  церковную историю. Это побуждало его делиться со своими слушателями представлениями о важности и пользе церковно-исторических занятий: у ревностного профессора от избытка сердца невольно говорили уста (Лк. 6:45). Важность и пользу церковной истории Горский указывал: 1) В ней самой: «История Церкви, – говорил он, – представляет, с одной стороны, Бога в самом ближайшем отношении к человечеству, с другой – человека в самом высочайшем из его стремлений. Насколько выше в человеке религиозное стремление всякого другого,  настолько же превосходит и история его другие». 2) В пользе церковной истории для каждого верующего: «Так как Церковь от ее начала доселе составляет один великий союз, то каждый член этого союза, коль скоро имеет возможность, должен позаботиться с ним ознакомиться. Каждый –  наследник духа прежних времен!»; 3) В необходимости ее для богослова: «Для того, кто сам избирается в строители (?) тайн Христовых, история служит необходимым руководством как в науках богословских,  так и в жизни». 4) В нужде церковной истории для российского пастыря. «В особенности изучение церковной истории полезно для отечественного богослова.  Она дает видеть: а) что мы имеем и чего еще не имеем по сравнению с другими Церквами, например самостоятельной учености богословской и церковно-исторической; б) как должны действовать на наше время».[36]

Несмотря на сознание высокой важности и разнообразной пользы от изучения церковной истории, Горский, однако же, хорошо понимал, что достижение цели – серьезное знание этой науки,  дело весьма трудное. Мысль о трудности изучения предмета побуждает его обращаться с различными замечаниями касательно этого предмета к своим слушателям. Он то разъясняет, в чем заключается эта трудность, от чего зависит, то объявляет, что можно и чего нельзя достигнуть в изучении науки при ревностном занятии ею в Академии, то извиняется перед своими слушателями,  что он может сделать для них только то, что в силах сделать. 

Одну из трудностей при изучении церковной истории Горский совершенно справедливо видел в том, что церковно-исторической науке, разъясняющей движения человеческого духа под водительством Божественным, «нужно иметь око серафимово, чтобы так свободно читать в глубине сердец человеческих, так бестрепетно взирать на славу Божию! Если вообще наблюдение явлений, совершающихся в глубине духа человеческого, сопряжено с великим трудом, подвергается опасности многих ошибок и заблуждений, то чего стоит столь глубокое раскрытие всех сил духа человеческого по обоим его направлениям к небу и аду, какое принадлежит перу церковной истории?».[37]

Горский ставил своей задачей не просто излагать научные сведения о предмете, но и старался опровергать неверные, лживые суждения касательно того или другого церковно-исторического явления или лица. Он хотел быть апологетом истины христианской и дорогих для него христианских верований и воззрений, освященных преданием. Лишь только появился первый том «Церковной истории» известного Баура,[38] в котором этот писатель стремился подорвать уверенность в Богоучрежденность христианства, как Горский в своих чтениях с силой, одушевлением и ученостью становится на защиту христианства и его первоначальной истории. 

Как серьезный ученый, Горский в своих чтениях подвергает старательной и всесторонней критике те церковно-исторические вопросы, которые решаются в науке неодинаково и которые поэтому требовали самостоятельного разбора. Горский занимается со своими слушателями критическим разбором важного вопроса о том, в каком году было Рождество Христово. Приступая к изложению истории гонений, Горский входит в критический разбор мнения, возникшего в глубокой древности и удерживаемого некоторыми историками и доныне, что гонений было и могло быть в первые три века только десять.  Целью Горского было опровергнуть это не историческое воззрение.[39] Излагая свои уроки, Горский не считал делом научным наклонять свою мысль в пользу того или другого решения вопроса, если два решения имели одинаковую степень вероятности. Он просто указывал: какие факты ведут к одному решению, а какие к другому,  как бы предоставляя окончательное суждение самому слушателю. Это есть черта подлинного научного беспристрастия. 

Редко Горский оставляет своих слушателей без прямого решения вопроса, когда церковная история представляет такие задачи, разъяснение которых чрезвычайно затруднительно и почти невозможно, вследствие противоречивости исторических показаний, их односторонности и темноты. Выйти из затруднения при подобных обстоятельствах может только человек много знающий, много думавший по вопросу. Горский именно таким и является. Он умеет группировать разнородное, несходное и направлять к одному решению. Если каждое в отдельности известие недостаточно для того, чтобы уяснить факт, то все в совокупности известия приводят к желанной цели – достаточного разъяснения явления.

Горский вообще любил простое, но строго научное изучение предмета, чуждое гипотез, умствований, проведения каких-либо ненужных идей. Но это не исключало стремления разъяснять причины, управляющие историческими явлениями. В таких случаях Горский является перед нами в качестве историка-прагматика. Так, он не просто изучает факты, относящиеся к истории папства с IV по ХI век, но входит в глубокомысленное раскрытие причин, от чего папство этого времени сильно  возвысилось. Этому, как указывал Горский, благоприятствовало: 1) древнее значение Рима,  2) большая свобода для пап с удалением императоров из Рима, 3) превосходство Рима над всем Западом, 4) раздробление Востока между четырьмя иерархами, 5) на Западе было менее споров догматических, 6) истолкование в пользу пап правил собора Сардикийского и 7) указ Валентиниана III, 8) возвышение папы при остготских правителях, 9) отношение правительства греческого к папам при Юстиниане и 10) при лангобардах.[40]

Церковная история, как известно, представляет чрезвычайное богатство материалов для профессорских чтений с кафедры. Поэтому искусство чтений должно выражаться преимущественно в том, чтобы из многого избрать немногое, но характерное и существенное. Если рассматривать чтения Горского с этой стороны, то следует отдать полную хвалу ему, как профессору своего предмета. «Он умел останавливать внимание своих слушателей на самом существенном и главном, не подавляя мысли и памяти деталями, специальным и мелочным изложением научных фактов».[41] Так, например, Горский, изучая со своими слушателями вопрос об отношении Церкви и государства, говорит  о перемене в этих отношениях, со времени Константина Великого: 1) С тех пор император является έπίσκοπος τών έζω τής έκκλησίας (епископом внешних дел Церкви). Поэтому существует независимость догматических определений на Соборах от верховной власти. 2) Значение присутствия императора на Соборах, и присутствия его представителей. 3) Утверждение императором соборных определений и значение их в гражданском законодательстве. 4) Проблема соблюдения неприкосновенности соборных догматических определений со стороны верховной власти. 5) Влияние верховной власти на законодательство церковное в отношении к внешней жизни Церкви.  6) Кодексы императоров Феодосия и Юстиниана. Ограждение ненарушимости правил церковных со стороны светской власти. Меры к ограничению вмешательства государства в дела церковные.[42]

В начале профессорской деятельности на Горском лежала обязанность излагать с кафедры всю церковную историю, начиная с библейских времен до нашего времени, – и греческую, и западную,  и русскую. С течением времени, на его глазах и, не без его содействия, из обширной церковно-исторической науки выделились различные отделы в виде самостоятельных научных предметов, которые стали излагать для слушателей отдельные преподаватели. Из общей сферы церковно-исторической науки выделились во время преподавания Горского в качестве самостоятельных наук – библейская история, русская церковная история, новейшая церковная история Запада. И Горский в последние годы своей профессорской деятельности, в качестве наставника церковной истории, преподавал одну древнюю церковную историю.

Профессор Горский читал обо всем своим слушателям: и по библейской истории Ветхозаветной, и по Евангельской и Апостольской истории, и историю церковную до разделения Церкви, и историю Западной Церкви в период схоластики (и даже очень обстоятельно), и эпоху реформационную до окончательного образования первоначальных протестантских обществ, и греческую церковную историю до самых последних времен, и русскую церковную историю.[43]

 Горский как историк принадлежал к направлению, так называемому объективному. Объективисты-историки отличаются обыкновенно самым строгим изучением фактов, тщательным изучением источников, но в изложении, группировании фактов они избегают указания и раскрытия законов истории, по которым движется жизнь человеческая. Это дело историков-субъективистов, прагматиков, задача которых первым представляется слишком поспешной,  самонадеянной и фантастической. Нужно знать факт, как он есть,  отличать факт достоверный от недостоверного, – говорят объективисты; этого мало – замечают прагматики: нужно указать, какое значение имеет он в ряду других фактов исторических, нужно судить на основании факта о движении истории, иначе незачем и изучать историю. Горский в этом смысле был объективистом-историком.  Он постоянно был занят и в своих лекциях, и в своих печатных церковно-исторических трудах фактической истиной, тщательным изучением фактов, но «что касается до обобщения фактов в смысле исторического прагматизма, до изучения истории в смысле развития церковно-исторической жизни, то таких задач Горский не ставил себе. Нельзя, конечно, думать, чтобы у Горского не доставало таланта для такого рода научной постановки дела»,[44] нельзя утверждать, чтобы он не симпатизировал подобным приемам: в его вступительных лекциях встречаются мысли,  благоприятствующие этому направлению,[45] нужно думать, что Горский считал такие работы еще преждевременными на Руси. «В самом деле, прагматическая обработка церковной истории возможна только тогда, когда солидно обработаны частные отделы науки, когда уже изучен материал, служащий к цели, когда наука может похвалиться многосторонностью своих сведений».[46] Всего этого, конечно,  не было тогда в потенциале отечественной исторической и церковно-исторической науки. Рассмотрение церковной истории с точки зрения прагматической вещь тем более трудная, что православный историк должен выработать свои принципы, независимые от западных образцов, и с точки зрения этих уже обрабатывать предмет. Западные образцы для отечественной церковной науки непригодны, потому что точка зрения их условная. Писатели эти отправляются от протестантства или папства как высшего проявления исторического христианства и в папстве, и в протестантстве ищут тех высших форм церковно-исторической жизни, к которым сводится все предыдущее развитие христианской жизни. Православный же историк может только Православие поставить как исходную и совершеннейшую точку зрения на историческое развитие всех сторон Церкви.

Горский своей научной деятельностью отвечал насущным потребностям времени. Он не брал на себя широких задач, потому что сначала нужно было утвердить основы для науки, нужно было сначала разобраться в научных материалах. Наука церковно-историческая должна была пройти свою историю.[47]  

§2. Описание славянских рукописей

Московской Синодальной библиотеки

Середина ХIХ века была временем бурного развития филологии в отечественной науке. Своим расцветом эта наука во многом обязана замечательному ученому Александру Христофоровичу Востокову. Этот филолог-славист, исследователь древнерусской литературы, поэт и переводчик сделал множество открытий в области филологического знания. Ему принадлежат труды по сравнительной грамматике славянских языков, лексикографии церковнославянского и русского языков, палеографии.[48]      

 А.Х. Востоков был первым представителем сравнительно-исторической школы в русском языкознании. В своих трудах он занимался вопросами происхождения старославянского языка, соотношения церковнославянского языка и светских славянских языков и т.п. Сравнивая данные различных языков, устанавливая их родство, А.Х. Востоков разработал новый для того времени метод, который назвали сравнительно-историческим.

Этот строгий научный метод Востокова, его всестороннее пользование филологическими средствами применил к необычайно богатому собранию памятников русской старины – к рукописям Синодальной библиотеки в 50-х годах XIX столетия А.В. Горский. Его труд, написанный совместно с  К.И. Невоструевым был построен на основании выработанного Востоковым метода.

Сначала следует рассмотреть предыдущую деятельность Горского, в которой постепенно развивался его дар археографа. Этот процесс представляет много любопытного и поучительного, особенно для теоретического и практического осмысления приемов, направленных на исследования в области истории литературы. Горский, как всякий начинающий исследователь, приступая к изучению памятников древней литературы, шел неуверенно, на ощупь, вырабатывая себе приемы, сбиваясь с пути, недоумевая, что взять и что отбросить; останавливался на пустом, мелочном и пропускал важное, серьезное. К тому же, тогда почти совсем не было критически обработанных изданий памятников, которые могли бы облегчить работу ученого.

Когда Горский в первый раз с одним только «Словарем духовных писателей»[49] митрополита Евгения (Болховитинова) в руках начал заниматься изучением церковных и литературных памятников древней Руси, в истории литературы был возбужден живой интерес книгой Н.А. Полевого «История русского народа».[50] После «Истории Государства Российского»[51] Н.М. Карамзина эта книга послужила для молодого исследователя источником знакомства с русской стариной. В Духовной Академии Горский нашел человека, который сумел направить его интерес к изучению старины – рукописей Академии и Сергиевой Лавры. Это был его друг Филарет (Гумилевский), известный историк русской Церкви, автор «Обзора духовной литературы»,[52] впоследствии архиепископ Черниговский. Поступив под научное руководство Филарета, Горский сразу почувствовал слабую сторону исторического труда Полевого, сразу почувствовал поспешность выводов исследователя, так что сам уже мог указать на пробелы в этом труде. Первые занятия Горского были направлены на изучение истории русской Церкви, где он поставил задачей проследить, как христианское учение прививалось к русскому народу в различные периоды исторической жизни. «Во всей истории христианской церкви,  – говорит Горский, – раскрывая историю ее учений, мы следим, собственно, за постепенным раскрытием христианского учения. Здесь должно смотреть на то, как учение прежде распространялось, как прилагалось к уму, как раскрывалось и в чем обнаруживало свое действие».[53] С этим и связан постоянный интерес Горского к  внутренней жизни  самого  церковного  народа: как принималось христианское учение в быту и в жизни. Поэтому его интересовали не столько официальные документы, сколько памятники литературы, особенно жития и проповеди, приоткрывавшие доступ в этот внутренний мир церковной старины. И именно от этих занятий Горского исходит его определение задачи русской церковной истории: изложить жизнь русского народа как общества верующих. Но, к сожалению, эта задача не осуществлена до настоящего времени.

Работая над этой проблемой, Горский обратил внимание на важный проводник христианских идей в языческую массу русского славянства – на литературу и проповедь. Таким путем он подходил к изучению литературных памятников русской старины. Касаясь направления греческой Церкви в то время, когда русские заимствовали христианство, и, находя «скудность учительных людей», Горский путем строго научного изучения русской истории пришел к интересным выводам, что христианское просвещение утверждалось на Руси главным образом при помощи славянской Библии. «В Греции Х века обязанность проповедовать лежала на епископах, а не на пресвитерах. То же было и у нас. Проповедников сравнительно с потребностью было мало. Греческие проповедники изгнали всякую простоту. Славянский перевод книг Иоанна Дамаскина не мог быть книгой народной, ибо здесь много было непонятного. Истинной драгоценностью оставался один перевод Св. Писания. Не только в домонгольский период, но и в позднейший, нельзя отрицать слабого понимания христианства в народных массах и некоторых руководителях Церкви: чем же стали бы они поддерживать христианское просвещение в народной массе при скудных средствах? Поддерживать практикой, храмами, богослужением?»[54]

Изучение русской церковной истории опиралось у Горского, как видно из этого отрывка, на широкое и близкое знакомство с историей христианской Церкви вообще и греческой Церкви в особенности.

Так, если отечественные памятники не представляли Горскому указаний на отдаленные факты русской церковной истории, он обращался к Церкви Константинопольской и там находил объяснение. Таким методом объяснил Горский утверждение святителя Алексия в сане митрополита. Памятники русской церковной литературы, наоборот, объяснили ему темные вопросы в истории Константинопольского патриаршества. Митрополит Киприан, описывая жизнь святителя Московского Петра, говорит о перемещении тогдашнего Константинопольского патриарха; факт, неизвестный в греческих источниках. Таким образом, без дополнений митрополита Киприана не стало бы известно о насильственном свержении с престола патриарха Филофея. С самого начала изучение литературы и Церкви русской идет рука об руку с изучением Византии. Слабое распространение просвещения в народной массе вскрывает одну из коренных причин явления, известного под именем раскола, а сравнительное изучение судеб русской Церкви и греческой еще более проливает свет на это явление. Объясняя историю раскола, Горский сумел сохранить историческую истину в чистоте, не поступаясь ею для предвзятых воззрений. Он как мудрый историк комментирует сам исторический факт, а не обличает старообрядцев. Горский сожалеет, что на помощь истине призывается явный подлог. В древних памятниках церковной литературы он указывает следы «двукратного аллилуйя» и двуперстия, законность которых доказывал митрополит Московский Даниил[55] еще до знаменитого Стоглавого Собора. В никонианском исправлении церковных книг Горский находил недостатки: близость перевода даже с утратой смысла. В угоду полемическим целям Горский никогда не прибегал к софистике, опровергая антиисторическое мнение о том, будто Стоглавый Собор не имел юридического значения.

Главное достоинство историческим исследованиям Горского придает то обстоятельство, что он работал по рукописным источникам и руководствовался при этом строго научной методой. Поэтому ученые труды его носят печать редкой самодостаточности; природное дарование его прошло строго научную школу. Прилагая свои знания к сокровищам древней русской словесности, которые находились в библиотеках Лаврской, Академической и Синодальной, Горский находил в этих неизданных памятниках истории уяснение минувших судеб Русской земли. Узкие пределы одной научной специальности не удовлетворяли исследователя. Горский усвоил все пособия для филологической и исторической критики источника, палеографию, изучил славянские наречия, русский язык в его историческом развитии.

Появление в печати «Описания»[56] Румянцевского музея А.Х. Востокова застало Горского в полном обладании памятниками древнерусской и славянской письменности. Усвоив сравнительно-исторический метод Востокова, Горский превзошел его глубиной и широтой своего богословского образования, столь необходимого для верной оценки памятников древнерусской литературы. Превосходное знакомство с византийской литературой  помогло Горскому критически оценивать ее влияние на литературу славян: сербов, болгар и русских. «Великий труд славянского слависта» Горский встретил обширной рецензией, в которой сумел исправить и дополнить изыскания Востокова.[57]

Образование Горского и его палеографическая опытность были так значительны, что без труда он объяснил алфавитную таблицу, пред которой в бессилии остановился Востоков.[58] Но помимо обширной эрудиции, сама область исторических наблюдений Горского была неизмеримо богаче той, в сфере которой суждено было вращаться Востокову. Последний изучал те славянские рукописи, которые находились в руках Н.П. Румянцева, да немногие рукописи, принадлежавшие прежде А.С. Норову и Д.А. Толстому. Горскому же были открыты библиотеки Троицкой Лавры, Духовной Академии, Волоколамского монастыря и, наконец, Синодальная библиотека.

Что же представляла собой Московская Синодальная библиотека во времена Горского? Синодальная библиотека, организованная в 1721 году, составилась на основе еще древнерусских собраний. К середине XIX столетия богатства библиотеки весьма возросли. Очевидно, что в означенное время ни одно другое книгохранилище России не могло доставить столько материалов для истории Древней Русской Церкви и даже для всего Православного Востока, сколько таилось в старинных рукописных и печатных актах этой библиотеки. [59] Исключительную ценность здесь представляло и представляет до наших дней именно собрание славянских рукописей XI-XVIII веков, общее число которых более тысячи и среди которых есть немало действительно уникальных. Между тем этот весьма ценный материал оставался научно невостребованным: за неимением настоящего указателя или каталога к нему, им почти не возможно было пользоваться, хотя нужда в использовании всего этого богатства для ученых историков появилась уже давно. Светские исследователи, занимавшиеся исторической наукой, не раз упрекали, и вполне справедливо, духовные власти в их нежелании исправить положение.

Наконец, инициативу положительно разрешить возникшую проблему взял на себя митрополит Московский Филарет. В мае 1849 года он писал ректору Московской Духовной Академии архимандриту Алексию (Ржаницыну), впоследствии архиепископу Тверскому: «Говорят, –  чужие люди предпринимают без нас для синодальной библиотеки то, о чем я давно думаю, не достигая дела, – именно составление отчетливого каталога, и даже помышляют о напечатании. Посему скажите цензорам, чтобы, если что в сем роде явится в цензуру, удержать от пропущения, без представления Св. Синоду. И я желаю знать, если что такое встретится. Но как желательно нам самим, так и нужно, сделать дело, за несделание которого могут укорить: то поговорите с г. Горским, не возьмется ли он за сие дело с несколькими сотрудниками, которых можно было бы взять в Москве и которых дело он направлял бы и поверял, посещая Москву по временам. Займитесь сею мыслию и дайте мне ответ».[60] Очевидно, что замысел митрополита Филарета относительно Синодального книгохранилища был в том, чтобы ввести весь этот новый рукописный материал в научный оборот сразу же с надлежащим толкованием в русле церковной традиции. Поэтому и хотел он это поручить «своему» человеку, которым являлся А.В. Горский, не желая допустить вмешательства «чужих», светских исследователей. Письмо иерарха Московского решило дело. После разговора ректора с Горским Александр Васильевич взялся за дело.[61]

Сначала необходимо было найти способного помощника. Будучи профессором, Горский знал всех студентов – и заканчивающих Академию, и окончивших ее. Поэтому выбрать одного из них себе в сотрудники было делом непростым. Наконец, внимание Горского остановилось на преподавателе Симбирской Духовной семинарии Капитоне Ивановиче Невоструеве. Когда Невоструев был еще студентом Академии, он уже обнаруживал наклонности к занятиям историей и археологическим изысканиям. Сделавшись преподавателем, он начал с усердием заниматься отечественной стариной, изучая архивы и составляя описания монастырей Симбирской епархии. Горский же, с которым Невоструев по окончании Академии вел частую переписку, был ему деятельным советником в этом начинании. Именно этого талантливого ученика и решил привлечь Горский к работе над описанием рукописей Синодальной библиотеки.

В письме от 31 июня 1849 года Александр Васильевич писал К.И. Невоструеву: «…По поручению нашего Владыки я должен был принять на себя составление отчетливого описания славянских рукописей Синодальной библиотеки и для этого избрать себе сотрудника, который бы на месте мог вести это дело под моим надзором и распоряжением. Выбор мой пал на Вас. Для этого Владыка согласился представить Высшему начальству о вызове Вас в Москву… и с производством Вам тех же окладов, какими Вы пользуетесь ныне на службе при Семинарии.

Для этого же даны будут Вам в Москве и помещение в Чудовом монастыре и два писца из окончивших курс воспитанников Семинарии. Я же буду по временам приезжать в Москву, вместе с Вами рассматривать, какие рукописи как нужно описывать, помогать Вам в Ваших исследованиях и пр. и пр.

Теперь я прошу Вас уведомить меня, согласны ли Вы будете принять назначенный труд, –  не выпуская, впрочем, из виду и того, что Начальство властно распоряжается нами для своих целей и без нашей воли.

О Вашем описании монастырей не пишу также теперь ничего; но Вы видите из дела, что труды Ваши полагают Вам путь к новым занятиям, след. достигать своей цели.

Жду от Вас скорого ответа.

Ваш усерднейший слуга А. Горский».[62]

В ответном письме Горскому К.И. Невоструев писал 11 июля 1849 года: «Всепокорнейше и глубочайше честь имею благодарить Вас, Александр Васильевич, за благую о мне память и то избрание, какого Вы благоволите удостоить меня, вполне сознаю великость дела и особенную для меня его трудность: ибо к описанию Синодальных рукописей я не имею ни исторических и археологических сведений, ни зрения и здоровья, которые у меня заметно слабы, особенно первое. Напротив, чувствую большую способность и имею средства к занятиям по Богословским наукам, – и грустно мне теперь оставлять их. Но Ваша рекомендация и обязанность беспрекословно повиноваться Начальству, Промыслом движимому, определяют меня к назначенным трудам, а надежда на помощь Божию, Вашу от других друзей науки успокаивает таящуюся немощь мою. И так да будет мне по мысли Вашей, за кою паки сердечно и нижайше Вас благодарю. Желательно и нужно мне, чтоб вызов мой из Симбирска последовал не ранее Августа или второй половины Июля и чтоб на пути можно мне было дней с пять пробыть в Нижнем для окончания на месте описаний моих и необходимых же по ним справок в Нижегор. Дух. Консистории…»[63]

И вскоре, 30 июля 1849 года последовал указ Священного Синода о поручении А.В. Горскому и К.И. Невоструеву составить описание славянских рукописей, хранящихся в Синодальной библиотеке.[64] А уже с осени того же года началась усердная работа по описанию рукописей.  Архиепископ Филарет Гумилевский по этому поводу писал Горскому 7 августа 1849 года: «То, что Вы пишите о поручении Синода относительно Синодальной библиотеки, для меня новость и новость весьма отрадная, весьма приятная. Подвизайтесь, подвизайтесь усердно. Дело, как очевидно для всех, весьма нужное, дело такое, которое давно следовало сделать. Сколько упреков проглочено? Право неприятные вещи. Пожалуйста, не подражайте предшественникам: будьте настойчивы в труде и терпении. Будут препятствия и остановки то от толков кривых, то просто от самолюбия. Переносите терпеливо и идите, не останавливайтесь по голосу внутреннему. Прибавлю и то: не увлекайтесь и своими предположениями, и желаниями сделать труд образцовый. Иначе и своя мнительность может делать много помех и остановок».[65]  

Само собою понятно, что такое большое и необходимое дело, за которое принялся Горский вместе с К.И. Невоструевым, требовало обстоятельных предварительных обсуждений задачи, порядка и способов, как его вести. Поэтому исследователи выяснили сначала цель своего труда и составили потом для него особые правила. По их планам, описание должно было явиться не в виде простой описи, служащей к охранению рукописей, или подробного перечня заключающихся в них статей, а в виде серьезного ученого библиографического труда. Цель работы должна была заключаться в том, чтобы «представить более отчетливое о них (то есть рукописях и статьях) понятие в соображении по вопросам ученой изыскательности, обращающей внимание и на содержание, и на язык древних памятников письменности. При этом по характеру этих памятников, большею частью церковных, ученые изыскания преимущественно должны были служить к объяснению истории церкви, ее литературы и древностей».[66] Сама работа должна была проводиться по таким правилам: «1) Рукописи располагались по их содержанию, а затем – рукописям одного содержания дать место одним за другими, по времени их написания. 2) Каждую рукопись описывать как бы она одна и была в виду у описателя, но настолько, насколько она представляет в себе особенностей, не повторяющихся в рукописях одного с нею содержания: отмечать приметы библиографические, между прочим, и правописание; обозначать содержание тем подробнее, чем оно более отлично от содержания таких же других и при этом, имея в виду разбор нескольких рукописей одинакового содержания, обозревать их общее содержание в разборе древнейшей из них; выписывать все приписки и т.п. 3) С разбором рукописей, заключающих в себе замечательные памятники литературы, соединять  разбор самих памятников в отношении к содержанию и к языку; а при разборе переводов и в отношении к правильности передачи подлинника. 4) Для оценки переводов и извлечений из произведений греческих и других чужеязычных, всегда отыскивать источник, которым пользовался переводчик или извлекатель – и если нет его в печатных изданиях, искать в греческих рукописях, в синодальной библиотеке или в других доступных. 5) Все, что заслуживает особенного внимания и исследования, как в главном содержании рукописи, так и во вставных статьях и в приписках, должно быть по мере возможности исследовано и объяснено. 6) Все выписки из рукописей, как бы ни были они велики или малы, должны быть передаваемы в описании с буквальной точностью».[67]

Работа исследователей шла приблизительно по такой схеме. Первоначальное описание определенной рукописи делал на месте Невоструев, который работал в Московском Кремле, в Чудовом монастыре. Он анализировал рукописи, делал сличения, высказывал свои предположения и соображения. Тетрадь с такими описаниями пересылалась затем к Горскому, и тот, где требовалось, исправлял ее и снабжал своими дополнительными замечаниями филологическими, историческими и др. Переписанная набело в Москве тетрадь, опять отправлялась в Сергиеву Лавру к Горскому, уже для окончательного им утверждения. Иногда описание производилось по-иному: Горский брал сам из Синодальной библиотеки какую-нибудь рукопись, делал по ней заметки, и переправлял ее к Невоструеву, который приступал тогда к самому описанию. И опять из Чудова монастыря тетрадь с изученным материалом отправлялась в 60 километровое путешествие в Лавру к Горскому.

 Всегда эти тетради описания, составленные Невоструевым, возвращались Горским, испещренными замечаниями, дополнениями и вписками Александра Васильевича. Эти корректурные исправления, которые пересылались вместе с многочисленными письмами, полны такими же указаниями и сообщениями.[68] Пересматривая снова все это, К.И. Невоструев мог видеть, что он переписал и чего не дописал, как лучше можно пользоваться теми же данными, которые он сам  извлекал из рукописей, как вести дальше дело анализа и изучения рукописей. Невоструев все эти выводы принимает к сведению и подыскивает оправдания, в очередной раз переделывает свою работу. В Лавру посылается вместе с рукописью новый, если можно так выразиться, доклад. Тетради Невоструева получают окончательную редакцию, когда Горский подвергает их новой рецензии. Строгий ученый снова не удовлетворен. Он замечает, «что сделаны ненужные выписки из статей, сборников, тут пропущено важное, характеристическое, там слишком много сказано о личности писателя, там вывод слаб, там ничтожен, там не подтвержден, здесь слишком смел и неосторожен. И опять из Лавры идут новые уроки чудовскому исследователю, опять одеваются тетради со всех сторон крестами: крест на излишних выписках, крест на шатких выводах, крест на неосторожных словах, горячих отзывах, и сверху зачеркнутого невоструевского текста мелким письмом лаврского ученого идут окончательные выводы, выраженные энергичной критикой, с необыкновенной точностью и простотой. Эти перемененные, переделанные тетради, с окончательными выводами, не встретят уже, конечно в Чудове ни проверки, ни изменений».[69]  

Из этого становится ясно, что хоть Невоструев и был подготовлен к делу описания своими симбирскими занятиями стариной, но недостаточно. Горский на первых порах разъяснял ему, на что необходимо обратить внимание при чтении и изучении рукописей, советовал опускать неважные подробности вроде описок, перестановок слов, учил, как определять древность перевода и особенности языка, как производить сличения и выборки. «Ученические ошибки пестрят в первой тетради Невоструева. Он видит древность там, где представляются испорченные, непонятные переписчику формы; он видит древность там, где выказывается местный выговор. Горский устраняет эти ученические ошибки своего сотрудника, но с той скромностью и осторожностью, которая не может оскорбить ничьего самолюбия, он видит в своем сотруднике промахи грубые, обмолвки ученические, но постоянно третирует их как ученые мнения, с которыми он не соглашается. На всех этих, так сказать, интимных внушениях лежит постоянно печать самой широкой гуманности».[70] Эти письма, тетради, поллистики, вшитые и вложенные записочки и личные беседы с Горским имели большое значение для Невоструева. Он постепенно совершенствовался, учился, приобретал навык и умение разбираться в рукописях, чтобы с пользой и плодотворно работать. Такая совместная работа и общение с Горским развили, перевоспитали и усовершенствовали Невоструева. В свободное от работы с рукописями Синодальной библиотеки время, Невоструев много занимался также изучением древнерусских памятников.[71] «Не забывал Невоструев и материалы, собранные им во время работы в Симбирске. Он подготовил и выпустил ряд исторических описаний и публикаций документов по истории монастырей,[72] соборов и храмов Симбирско-Самарского Поволжья».[73] И это, конечно, была школа Горского, в основе которой лежали те филологические и лингвистические принципы археографической работы, которые были выработаны при Описании собрания рукописей Московской Синодальной библиотеки.

Черновые тетради «Описания» имеют в этом отношении и необыкновенно важный библиографический интерес. Больше половины текстов, выписок, материалов Невоструева перечеркнуто, брошено как ненужный хлам; погрешности, промахи, догадки устранены; все это Горский сопровождает новыми цитатами, длинными критическими комментариями взамен выписок ученических, незначительных и бесплодных для вывода.[74] Посылая Невоструеву ряд своих многолетних наблюдений, основанных на глубоком критическом изучении как синодальных, так и лаврских рукописей, Горский ставит ряд новых, частных вопросов: «поищите, справьтесь, отметьте, объясните, докажите».

Само «Описание» навсегда останется капитальным трудом Горского. Это есть сокровищница критически очищенных фактов для истории языка, как русского, так и древнеславянского. По широте плана оно не имеет в себе ничего подобного в европейской литературе. Исследователь поставил себе задачей представить не сухое описание многих рукописей, но историческую судьбу тех литературных произведений, списки которых попали в Синодальную литературу. Доведенное до конца, выдержанное по первоначальному плану и исполненное с тем критическим тактом, при той громадной эрудиции, какой обладал Горский, «Описание» дало нашей науке критическую историю всей допетровской словесности. Собранный и переработанный Горским материал дал неоценимые сведения в области историко-литературных изысканий, обогатив историю не только нашей литературы, но и историю литературы византийской. Держась сравнительно-исторического метода изучения, Горский, прежде всего, стремится разыскать начальный греческий и латинский текст, затем подвергает подробному рассмотрению их переводы, из сочинений неизданных делает подробные извлечения. Он не скрывает ни от себя, ни от читателей трудности предстоящей задачи, но эти трудности побеждаются и приводят к новым открытиям в области не только древней славянской, но и греческой литературы.

Например, изучение славянских рукописей Синодальной библиотеки дало возможность открыть «Слова» знаменитого противника Оригена – Мефодия Патарского, совершенно неизвестных западным ученым в ту пору. Науке были впервые явлены древний Патерик греческий в славянском переводе, описанный патриархом Константинопольским Фотием по главам, но на греческом языке неизвестный. Были открыты новые отрывки из «Лествицы» Иоанна Синайского, «Наставления» апостола Иакова к иудеям, новое «Слово» Феодора Студита, «Слова» Симеона Нового Богослова, прежде не изданные, или вовсе не известные по-гречески. Открылась новая редакция христианской переделки сочинения стоика Епиктета, приписываемая преподобному Максиму Исповеднику, в 100 главах. Оказалось так же, что преподобный Максим является автором сочинения духовно-нравственного содержания под названием «Кормчий», которой нет на греческом языке.[75]   

Изучая оригинальные памятники славянской и русской письменности, Горский отмечает все встречающиеся в них указания на нрав и быт народный, все то, что обнаруживало сокровенный родник исторических деятелей и все черты, живо характеризующие определенную эпоху древности. Так, от его внимания не ускользнуло даже мелкое известие о канатных плясунах в Константинополе.[76]

Но основной  интерес исследования сосредоточился на разрешении вопроса, который глубоко занимал Горского в течение долгих лет, а именно: «как образовалось то собрание библейских книг на славянском языке, которое мы имеем до первых печатных изданий? И в каком виде вообще было известно слово Божие нашим предкам?»[77] Такая задача исторически становится оправданной, если взглянуть на проблему славянского перевода Библии. Последняя славянская редакция, так называемая Елизаветинская Библия 1751 года, хоть и несет в себе печать осведомленной и ревностной учености, но уже по самим фактическим обстоятельствам своего происхождения оказывается ограниченной по качеству.[78] Такая неудовлетворенность существовавшим славянским переводом уже давно осознавалась в России и вызывала в научном мире попытки для ее устранения. Еще в 1812 году  митрополит Евгений (Болховитинов) уже представлял для напечатания в императорскую Академию наук свое «Исследование о славянском переводе Священного Писания Ветхого и Нового Завета». Автором в основу был положен текст Геннадиевной Библии 1499 года, носящей на себе сильное влияние латинской Вульгаты, а не греческих рукописей.[79] Однако, в исследовании преосвященного Евгения, было множество неточностей и ошибок. Поэтому его монография в свое время не была напечатана.  Зато в 1839 году появился труд профессора Киевской Духовной Академии Ореста Новицкого «О первоначальном переводе Священного Писания на славянский язык»,  который был написан по задаче, с одобрения и при указаниях преосвященного Евгения.[80]

И вот только теперь, при описании славянских рукописей Синодальной библиотеки Горский сделал неоценимый вклад для обеспечения этого предприятия. Он открыл, собрал и обозрел огромный материал и наметил новые перспективы для плодотворной научной работы по генезису и реституции славянской Библии. По справедливому и компетентному приговору профессора Г.А. Воскресенского, это «есть, можно сказать, неисчерпаемая сокровищница критически очищенных фактов для истории священного библейского текста».[81] В работе Горского были и ценные приобретения, и авторитетные побуждения для дальнейших исследований, которые по частям велись потом в данной области преимущественно с историко-литературной и филологической сторон.

История славянского текста постоянно затрагивается Горским на протяжении всего «Описания». Он доказал, что из ветхозаветных книг Библии были известны в славянском переводе архиепископу Новгородскому Геннадию далеко не все. Остальные книги были переведены с латинского языка и расположены не вполне правильно. Вероятно, поэтому книга Есфирь была принята в позднейшем переводе с еврейского. Горский в то же время следил по всем памятникам древнеславянской литературы за самим текстом Священного Писания. Глубокое знакомство с творениями отцов греческой Церкви дало ему возможность определить историческое значение древних произведений славянской литературы. Так, рассматривая  сборник XVI века с творениями священномученика Мефодия Патарского, Горский установил, что древний славянский перевод сохранил тексты, которые на греческом языке либо известны только в отрывках, либо вообще не известны.[82]

Горский так же заметил, что древнейшие славянские писатели приводят тексты Писания не согласно с древним оригиналом, а передают его очень часто по своему собственному переводу. Рассматривая рукопись XIII века, содержащую славянский перевод «Богословия» преподобного Иоанна Дамаскина, Горский выяснил, что автор перевода – Иоанн, экзарх Болгарский,  не только сократил оригинал по составу, но и обогатил его собственными дополнениями. Вместе с тем, передавая цитаты Священного Писания, он воспроизводил их не в готовом кирилло-мефодиевском переводе, а в своем собственном.[83] Аналогично поступал Константин, пресвитер Болгарский или епископ Преславский, когда переводил поучения святителя Иоанна Златоуста на воскресные дни; более того, он даже в своем труде под именем Златоуста поместил собственное сочинение.[84]

Таким образом, Горский установил следующую закономерность: чем древнее памятник славянской литературы, тем более славянский текст Священного Писания отличается несогласием и самостоятельностью с древним оригиналом. Он отметил это замечательное явление, поднимая вопрос об объеме и судьбе кирилло-мефодиевского перевода Священного Писания. Он не решил этого вопроса во всем объеме, но успел определить важнейшие фазы в истории славянского текста Нового Завета и с помощью тонких критических наблюдений смог определить древнейший первоначальный текст Псалтири, Деяний и Посланий Апостольских. Во главу угла в «Описании» Горский поставил анализ текста, «причем этот анализ отвечал всем требованиям, как филологической, так и исторической науки, которые подкреплялись колоссальной богословской эрудицией ученого».[85]

Описание рукописей, при непосредственном участии Горского, тянулось целых 14 лет. Результатом такой долгой работы было появление в печати, с именем Горского и Невоструева шести довольно объемистых томов, в которых было подробно описано более 340 книг и рукописей. Первая книга «Описания» вышла в 1855 году. В этом первом томе рассмотрены все славяно-русские рукописи Священного Писания Ветхого и Нового Заветов и, прежде всего, Библия архиепископа Новгородского Геннадия по спискам XV-XVII веков, а так же отдельные списки XII-XVII веков Евангелия, Апостола, Псалтири, Пророчеств и так далее. Рассмотрены они в сравнении с печатными Библиями, начиная с Острожской 1581 года, и параллельно с библейскими греческими, латинскими и еврейскими текстами.[86]

Но именно этой первой книге, да и всей обширной серии «Описания», грозила печальная участь остаться навсегда в безвестности. Широта, многосторонность, критическое направление устроенного авторами предприятия по изданию описания рукописей, научная новизна и смелые решения к которым они пришли едва не послужили главным препятствием к появлению их труда в печати.

            Дело обстояло так. Когда первый том «Описания» был подготовлен, то его окончательный вариант был представлен Горским святителю Филарету в сентябре 1852 года. Митрополит отправил рукопись для рассмотрения в Синод, снабдив исследование своей рецензией. Труд Горского и Невоструева был представлен ординарному профессору Санкт-Петербургской Духовной Академии архимандриту Иоанну (Соколову), состоявшего членом Комитета Духовной Цензуры.[87] Этот цензор отличался двумя чертами: придирчивостью и полным неуважением к чужим мыслям, сумев вооружить против себя даже самых безобидных людей.[88] И к порученной ему на рассмотрение первой части «Описания» он отнесся со свойственными ему приемами. Архимандрит Иоанн дал отрицательный отзыв об «Описании» и высказался против его публикации.

Не отвергая научной эрудиции и талантов авторов, цензор именно в их учености и усмотрел опасность для самой Церкви, и в своем отзыве принял на себя обязанность не допустить выхода книги в печать. Два пункта в «Описании» показались ему особенно крамольными и неблаговидными: 1) Убедительные доказательства того, что во всем множестве славянских списков Священного Писания, авторы не нашли ни одного исправного; 2) Указание на то, что полное собрание Ветхозаветных книг на славянском языке появилось на Руси в XV веке с заимствованиями из Вульгаты, латинских и немецких изданий. Первый тезис цензор считает хулой на Русскую Церковь, наводящую на мысль, что в продолжении нескольких веков наша Церковь не имела слова Божия в чистом, целостном виде, а принимала и благовествовала его в поврежденном виде.[89] Второй пункт он находит неблагоприятным для суждений о нашей Церкви, особенно со стороны инославных конфессий, и неблаговидным, неполезным для всеобщего чтения.[90] Сама же попытка описателей критически исследовать славянский текст Библии, представляется цензору дерзостью, посягающей на само Священное Писание: «Описатели предложили в своем труде цель, не только собственно библиографическую, но учено-критическую. Если бы они ограничились одной первой целью, то довольно было бы описать время и место происхождения каждой рукописи, состав ее, особенности языка… В таком случае несовершенства наших древних переводов Св. Писания не были бы обнаружены, а могли бы быть обличены разве только при нарочитом чтении каждой рукописи, если бы кто захотел читать рукописи в самой библиотеке. Но описатели пошли далее. Они вооружились ученой критикою и стали исследовать и судить о достоинстве самих переводов Св. Писания, сличая их с греческими и другими изданиями его. В таком случае уже невозможно скрыть всех неисправностей в наших переводах Библии. Но нужно ли это в предложенном описании рукописей библиотеки?»[91]

Отзыв архимандрита Иоанна поставил вопрос о публикации «Описания» довольно серьезно. При той недоверчивости, с какой в то время относились к опубликованию древнерусских церковных памятников, такой отзыв мог вызвать серьезное сомнение в том, нужно ли и полезно ли такое описание. К счастью для нашей Церкви и нашей науки дело описания рукописей было близко и дорого митрополиту Филарету, а цензору не было сил бороться с авторитетом святителя. Отзыв не решил исход дела. А святитель решил проучить заносчивого цензора. По благословению святителя Филарета Горский должен был составить подробное объяснение на возражения и требования цензорской рецензии. Горский взялся за дело и уже летом 1853 года после тщательной, кропотливой работы и постоянных консультаций с митрополитом Филаретом, ответ был готов. Сам документ озаглавлен так: «Апология "Описания славянских рукописей Синодальной библиотеки" и Слово обличительное на отца Иоанна (ныне Казанской Духовной Академии ректора)».[92]

В итоге из-под пера Горского вышло то, что с полным правом можно назвать шедевром полемического искусства. В серьезном, научном стиле ответ на рецензию архимандрита Иоанна был дан компетентный и исчерпывающий, но не только как отпор всем замечаниям критика. Здесь видно, как Горский буквально преследует цензора до конца, изобличая преувеличенность его выводов и коварность замыслов. Этот ответ действительно является не только апологией «Описания», но и своеобразным обличительным словом на отзыв цензора. Отстаивая все выводы «Описания», относительно истории Священного текста, Горский с особенной энергией защищает научную постановку труда, непоколебимыми доводами доказывая, что неблаговидным и неполезным для общего чтения рассматриваемый труд может признать только придирчивый взгляд, отягощенный ложными суждениями. В некоторых местах «Апология» оставляет свой официальный тон и возвышается до лирического воодушевления. На требование цензора устранить научно-критическую составляющую часть Горский отвечает энергичными словами с чувством исполненного долга перед Церковью и наукой: «Под благовидным предлогом прикрытия недостатков древнего текста, рецензия устраняет из описания и все другие исследования: тогда как при известном мнении об утрате первоначального перевода ветхозаветных книг, представляются необходимым вопросы: откуда же взялись у нас переводы ветхозаветных книг в полных списках Библии и в отдельных рукописях? Что составляет первоначальную основу нынешнего нашего кодекса св. книг? В какой мере древние переводы могли удовлетворять спасительному желанию знать Слово Божие? Все эти вопросы, разрешаемые сличением списков между собою ближайшим рассмотрением древности перевода каждой книги, поверкою перевода с подлинником, автор рецензии хочет изгнать из описания под наименованием учено-критической работы. Описание представляет убедительные доказательства, что Пятикнижие Моисеево, книги Иисуса Навина, Судей, Руфь известны у нас в переводе глубокой древности; что текст книг пророческих извлечен из перевода толкований на Пророков, который известен у нас еще в первой половине ХI столетия; что также извлечен  из древних переводов и текст книги Иова и Песни Песней, что книга Есфирь переведена с еврейского языка. Автор рецензии, не опровергая ничем этих доводов, не хочет дать им места в описании. Ужели лучше оставаться при той мысли, что первоначальный перевод ветхозаветных книг потерян, а новый явился не известно как и когда?»[93] Далее Горский говорит о том, что «любознательность ученых то в своих филологических исследованиях, то в разысканиях исторических, уже касается вопросов, которым дано место в описании: когда и светские ученые обращают внимание на разности списков библейских, на отношение их к греческому тексту; когда исследования о древнем переводе Св. Писания могут быть производимы и по рукописям других библиотек, кроме синодальной: прилично ли и полезно ли будет  духовным ученым устранять себя от дела, ближайшим образом относящихся к области их занятий?... Если примет ложное направление, не представит ли новых трудностей в борьбе за истину, борьбе, для которой нужно приготовление?»[94]

Как видно из всего выше сказанного, цензор отрицает необходимость полноценного научного анализа всего рукописного собрания. В угоду личным амбициям и нездоровой мнительности, автор отзыва отрицает саму возможность использования сравнительно-исторического и критического методов в библейской текстологии, выставляя против истины явный подлог, предлагая сознательно утаивать важные научные факты, низводя само «Описание» до простого библиографического указателя.

Тем же летом 1853 года «Апология» была отправлена в Синод, а в первых числах ноября митрополит Филарет сообщил Горскому через Невоструева, что «представленное в Синод описание разрешено к напечатанию, так как оно есть и защищено вами, без исключения исследования».[95] После получения разрешения к изданию первой книги «Описания», работы в типографии затянулись. Нужно было отливать новый шрифт для славянского текста, затем много времени отняла ревизия Синодальной библиотеки, производившаяся в 1854 году. Поэтому «Описание» увидело свет только осенью 1855 года.

Так благополучно закончилась история с первой книгой «Описания». Своим благоприятным исходом она обязана блестящим ответом А.В. Горского на отзыв цензора, но и в не меньшей степени святителю Филарету. Не будь его во главе всего предприятия, такой цензорский отзыв, как отзыв архимандрита Иоанна мог вполне погубить все дело. Поручая К.И. Невоструеву преподнести митрополиту первую часть «Описания», Горский писал: «Прошу покорнейше представить ее от нас  Святителю, который указал нам этот труд и постоянно руководил нас своими советами и ободрял милостивым вниманием. Мы помним, и будем помнить, что без его сильного слова не видать бы нашей книге света. Представляя книгу, прошу все изъяснить нашему Покровителю смелым голосом чистой, искренней благодарности, чтобы он видел в этом не один формальный обряд, но чтобы в душе его ясно сказались наши чувства».[96] И это искреннее чувство благодарности к святителю Филарету за защиту «Описания», выраженное А.В. Горским, должно быть близко всякому, кто переживает и дорожит успехами русской науки.

            В дальнейшем публикации остальных томов был дан зеленый свет. В 1857, 1859 и 1862 годах вышли из печати, соответственно, вторая, третья и четвертая книги «Описания», в которых охарактеризованы рукописи, содержащие различные сочинения отцов Церкви – экзегетические, догматические, учительные и т.п.[97]

            Наконец в 1869 году была напечатана пятая книга «Описания», посвященная рукописям богослужебного содержания.[98] На этом публикации результатов труда Горского и Невоструева прекратились. Хотя работа с рукописями продолжалась вплоть до смерти К.И. Невоструева в 1872 году. И к печати был подготовлен еще один том, также посвященный богослужебным славяно-русским книгам. И только в 1917 году его издал заведующий Синодальной библиотекой Николай Петрович Попов.[99]

Оба последних тома «Описания» впервые в отечественной  археографии характеризуют Служебники, Требники, Уставы, Октоихи, Триоди, Минеи очень подробно – по составу и текстуально.

В «Описании» содержатся драгоценные материалы для изучения истории славянского текста Священного Писания, наших богослужебных и святоотеческих книг, для всей славянской филологии. «Здесь собрано и подготовлено много соображений и указаний, драгоценных для филолога. Так в выписках приведены особенности грамматических форм древнего церковно-славянского языка и древнего правописания по наречиям; объяснены невразумительные слова через сличение с позднейшими, принятыми в их замену, или через сопоставление славянского текста с греческим; отмечено много слов древних, неизвестных дотоле, или имеющих новые значения, не указанные в словарях».[100] В подтверждение последнего можно указать на появление новых слов, которые взял Миклошич из «Описания» во второе издание своего словаря,[101] и которые не находились ни в первом его издании, ни в словаре церковно-славянского языка Востокова.[102]

Этот добросовестный труд оказал большую услугу развитию славянской филологии, создав Горскому настоящую славу ученого. Об «Описании» говорили тогда все: говорили, что по полноте, основательности, глубине и подробности с ним не могут сравниться даже аналогичные описания старейших библиотек Европы, составленные западными учеными.[103] В 1867 году Академия наук удостоила «Описание» полной Ломоносовской премии. Первыми сообщить Горскому это радостное известие поспешили его друзья. Академик А.Ф. Бычков, извещая об этом Александра Васильевича, писал ему 2 декабря 1867 года: «Поспешаю передать Вам приятное известие об увенчании Ломоносовскою премиею, во вчерашнем заседании Академии наук, Вашего описания рукописей Синодальной библиотеки, этого многолетнего труда, обогатившего славянскую филологию и нашу литературу многими новыми данными. Академия наук, на основании подробных отчетов, составленных мною и И.И. Срезневским, единогласно присудила Вам и  К.И. Невоструеву премию, и таким образом сумела воздать должное и заслуженное труду, которому подобных немного и в Западно-Европейской литературе».[104] В официальном отчете о полном присуждении Ломоносовской премии говорилось о том, что «Описание» представляет собой «такое произведение нашей научной литературы, которого достоинства ставят его в небольшой ряд самых важных явлений нашей нынешней научной литературы, и дают ему право на особенное уважение Академии… явление важное, как в отношении к знаменитому книгохранилищу, заключающему в себе произведения древнего и старинного письма, необходимые для всякого, изучающего язык и литературу русского и всего славянского православия, так и по своему научному значению не только русской и славянской литературы, но и вообще в научной литературе европейской».[105] «Таких произведений ума, учености, трудолюбия, внимательности в научной литературе нашей очень немного; немного таких произведений и в литературе западной Европы».[106]

До наших дней описание собрания славянских рукописей Московской Синодальной библиотеки, предпринятое А.В. Горским и К.И. Невоструевым сохраняет научную актуальность и служит ценным пособием при изучении литературных памятников и славянских древностей.[107]