Содержание

Глава III. Научное руководство профессора А.В. Горского

§ 1. Для славы Божией и братнего блага

Трудным временем были для Горского первые годы его профессорской деятельности. Много сил полагал он для постановки преподавания церковной истории в Академии на высоком уровне. Такой образ жизни увлекал и целиком поглощал его. Но трудная умственная работа не могла до конца удовлетворить его. Вот, что он записал в дневнике: «Вечером ныне, приведя себе на память, что делал я днем, что-то неприятное я почувствовал, вспомнив, что сей день трудился я только для себя, не имея случая добро сделать кому-нибудь».[2] Чего-то не хватало молодому бакалавру для достижения душевной гармонии. Причину этого дискомфорта сам Горский объясняет несколькими строками ниже. «Полдня прошло; я час без умолку говорил в классе; что родят другие полдня! Будет ли польза от сеяния? Как бы хотелось, укоренив сперва в себе ту мысль, что всякое знание разума должно быть направляемо к последующей существенной цели – возвышению достоинства нравственного моего бытия, содействовать, при помощи Божией, развитию оной и в других. Какой блаженный труд – трудиться для славы Божией, для братнего блага! для собственного Блаженства! А всего этого всяким делом, какое Провидение ни даст нам в руки, всяким легко достигать!».[3]  

Из этого признания утомленного труженика науки становится понятно, что искала его душа, в чем постигал он смысл своей жизни. Это – не одно приобретение знаний только для себя одного, а посильная, сообразная с обстоятельствами, помощь ближним, осуществление деятельной любви. Такое желание не было капризом измученного однообразными занятиями человека, а вытекало из природных свойств души Горского. Его чуткое сердце в юности было сдавлено оковами воспитания, и это задерживало всю полноту проявления любви к близким. Когда Горский учился в  Духовной школе, близкие товарищи, хотя и заметили его пылкое, юное сердце, открытое для всего доброго и прекрасного, не поняли его. И Александр Васильевич замкнулся. Вполне логично, что многим со стороны Горский мог показаться человеком запуганным. Не случайно историк С.М. Соловьев прямо обвинял митрополита Московского Филарета в том, что он своим деспотизмом  заглушил огромное дарование Горского.  «В ужасном состоянии находилась духовная академия и семинария… Мумию сделал он из Горского, одного из самых даровитых и ученейших между профессорами духовной академии».[4] «Этот  отзыв часто принято повторять без проверки. Но такое обвинение очень даже ложно. Верно другое –  то, что у Горского в характере и в его мышлении всегда чувствуется какая-то внутренняя связанность и нерешительность. Но это был не страх перед чьим-нибудь осуждением или мнением, пусть даже и мнением епископа, это была некая духовная мнительность. И "засушил" Горского вовсе не святитель Филарет. Он сам себя останавливает на каждом шагу из какой-то внутренней боязливости… У него был и какой-то глубокий духовный надлом, надлом умственного характера».[5] Справедливо современники писали о Горском, что «чем обширнее становятся его познания, тем, по-видимому, увеличивается и его недоверие к себе».[6] Тогда-то Горский переносит всю полноту  своей любви на научную деятельность, всецело отдавая себя книгам. Но такие ученые кабинетные занятия не могли погасить «ненасытимого огня». Непонятый людьми, он продолжал любить их, свою любовь старался проявить во всегдашней готовности помочь каждому. Отсюда его научное руководительство или руководство.

Кроме этой психологической основы, были еще религиозные побуждения для научного водительства. Глубоко религиозный, Александр Васильевич желал отдать на служение Богу не один  ум, но и всю свою душу. Он стремился не только познать Бога, но и служить ему, не удовлетворялся одним богомыслием, одним накоплением знаний, а искал служения Богу и людям делом и трудами своими. Отсюда возникло и стремление к монашеству. В подвигах аскезы Горский думал найти осуществление своего стремления, но опасался, что много будет пищи воле и сердцу и мало уму. После долгих исканий и размышлений он решил, что и наука дает простор для деятельного служения Богу, выработал особенную форму деятельного, научного служения Богу – научное руководительство. 

Горским двигало в этом случае не самолюбивое щегольство ученостью, даже не одна «страстная любовь к приобретению и распространению основательного  точного знания»;[7] на этот род своей деятельности он смотрел как на служение Богу и ближним. Вот почему он без сожаления и ропота жертвовал своим драгоценным временем, знаниями, собранными с большим трудом, открытиями, которые он признавал «слитками золота», ради помощи другим в их занятиях историей.

§ 2. Русский Оксфорд

Рано у Горского обнаружилось желание помогать другим в их занятиях наукой. Еще будучи студентом Академии он исправлял сочинения своего брата Владимира, помогал младшим студентам переводить с иностранных языков. Главным же образом его научное руководительство стало проявляться тогда, когда Горский стал профессором. Ближе всего и больше всего оно проявлялось в Академии по отношению к его ученикам.  Именно «из этого бездонного и для всех независтно отверстого кладезя мудрости почерпали целые поколения учеников Александра Васильевича, рассеянных по лицу Русской земли и на всю жизнь сохранивших признательную память к своему наставнику».[8]

Талантливый профессор, хорошо изучивший свой предмет, на своих лекциях сообщал студентам массу ценных исторических сведений. Они были добыты им самим из первоисточников, научно выверены, стройно изложены живым, сжатым, художественным языком, глубоко западали в ум и сердце слушателей, пробуждая в них любовь к занятию историей.

Помимо лекций Горский прекрасно знал литературу не только по своему предмету, но и других дисциплин, которые изучались в Академии. Как идеальный библиотекарь, он, выдавая книги, делился знаниями со студентами, давал наставления относительно выбора книг для чтения и пособий для написания сочинений. Вот как об этом говорит один из учеников Горского: «Раз пришлось мне писать философское сочинение: "О религиозных и нравственных идеях древних греков по сочинениям Гомера". В числе других пособий мне припомнилась одна хорошая статья о греческой жизни, читанная мною когда-то в "Живописном Обозрении" Плюшара. Я спросил эту книгу у Александра Васильевича. Он довольно серьезно заметил, что в Академии нужно читать более серьезные сочинения, тем не менее, журнал тотчас был отыскан и выдан».[9]  

В Академии у студентов вошло за правило прямо спрашивать Горского указания по различным вопросам, особенно относительно сочинений, даже раньше, чем говорить об этом с профессорами, дававшими темы, и Александр Васильевич охотно исполнял все просьбы. «Для студентов он сам был ходячая и вполне доступная библиотека. Бывало, только получат темы для сочинений, спешат в библиотечные залы и обступают с просьбами указать книги, где можно почитать на данную тему, и никто не уйдет с пустыми руками. Студентам, более усердно занимающимся, он оказывал при этом особенное внимание и обильнее снабжал их книгами. У него было пристрастие к немецким книгам, которые преимущественно и выписывал в библиотеку: ими-то и наделял он щедро лучших студентов».[10] Здесь же в здании библиотеки, между шкафами с книгами, нередко происходил оживленный обмен мыслями. Разговор касался какой-нибудь определенной проблемы; профессора и студенты спрашивали указаний Горского и получали «подробные и точные указания на всю литературу данного предмета, начиная с самых давних сочинений и до последних книжек немецких журналов, с основательной оценкой того, что сделано по известному вопросу, и с определением того, что предстоит сделать».[11] Но если выяснялось, что в академической библиотеке не было нужных книг, тут же библиотекарем принималось решение выписать, сообразно рецензиям, лучшие из них.[12]

Не менее памятными и благотворными для учеников Горского были частные беседы. Со своими учебными и другими проблемами студенты шли на квартиру Горского и встречали там радушный прием. «По занятиям студенческим, – говорит его земляк Н. Калинников, – мне в последние годы академической жизни приходилось довольно часто обращаться к нему за советами и разного рода пособиями. Все эти посещения мне особенно памятны потому, что Александр Васильевич почти никогда не ограничивался одними, так сказать, официальными профессорскими отношениями. Спросив, что мне нужно, он обыкновенно брал меня под руку, и мы начинали ходить по его скромному кабинету. Здесь он выспрашивал меня вообще о ходе моих занятий, предлагал некоторые частные вопросы относительно интересовавших меня вопросов, разрешал недоумения».[13] Позже, когда Горский стал ректором, подобные «хождения» особенно усилились и были для него колоссальным средством влияния на студентов. Поэтично и с воодушевлением описывает это ученик Александра Васильевича Н. Троицкий: «Да, была особенная, незаменимая прелесть в посещении дорогого о. ректора в часы безысходно-трудных ученых занятий. Бывало, окруженный массой книг, размещенных на столах, стульях, диванах, и под столами, стульями, диванами, расставленных в шкафах, этажерках и даже на полу, постоянно занимающийся Александр Васильевич Горский всегда принимал студента, пришедшего к нему за советом или пособием, расспрашивал о ходе его занятий, наделял нужными или полезными книгами тотчас или спустя несколько часов, иногда несколько дней. Иногда он сам любопытствовал пообстоятельнее рассмотреть то дело, каким интересовался студент. Иногда интересный вопрос требовал многих справок по специальной литературе на разных языках. Горский по разным изданиям пересматривал все, относящееся к делу, и за собой вел любознательного студента, предлагал ему прочитать и немецкую книжку, и новогреческую, и сербскую рукопись, писаную глаголицей, изданную со всеми учеными аксессуарами, иногда же рекомендовал заглянуть и в сирский текст какого-либо издания».[14] Все это оказывало огромное ободряющее влияние на студенчество. Иногда Горский сам шел в студенческие номера вечером, когда воспитанники готовили занятия к следующему учебному дню. «Переходя от стола к столу, от конторки к конторке, из номера в номер, Александр Васильевич останавливался у каждого студента и беседовал с ним об его работе».[15] Так он с немалым успехом будил и направлял молодую научную мысль.

Но главным делом Горского и предметом влияния на студентов было его научное  руководство при написании письменных работ с последующим критическим разбором. В должности профессора Горский на старшем курсе давал одно или несколько месячных сочинений по церковной истории. Когда в 1842 году были введены так называемые курсовые сочинения, его предмет стал особенно популярным, и по нему студенты писали много курсовых работ. «На третьем году академического курса одно из сочинений всегда писали на тему из церковной истории, по назначению Александра Васильевича»,[16]  –  вспоминал Н.И. Субботин. Этими сочинениями всегда занимались студенты с особенным вниманием, и здесь им в полной мере приходилось испытывать, с какой готовностью давал Горский нужные советы, пособия и указания для научной работы. Студентов, с особым успехом написавших сочинение, он имел обычай потом приглашать к себе и беседовать с ними по поводу их работы. Тут и определялось, кто будет писать ему  «курсовое» сочинение, как тогда называли выпускную письменную работу на магистерскую степень. Трудным было это дело. Сами темы сочинений, предлагавшиеся Горским, были не из легких, касались новых, неисследованных вопросов. При этом  заботливый профессор «умел пробуждать у студентов  энтузиазм в учении, умел пробуждать в них интерес к истории, умел привлекать их к исторической работе, всегда связанной с источниками».[17] И неизменно студента, писавшего ему сочинение, Горский не просто снабжал источниками (особенно часто рукописями, с которыми и сам работал), а буквально заваливал книгами. Если же догадливый студент редко встречался со своим строгим и требовательным научным руководителем, то последний нередко вызывал его к себе: «Пожалуйте к о. ректору», – так вспоминал впоследствии А.П. Смирнов. Являвшийся обыкновенно был встречаем вопросом: «Имели ли в виду такого-то и такого автора», и уходил, нагруженный книгами».[18] Горский не сразу давал студенту все нужное для его научных изысканий, а старался приохотить его к работе, постепенно вводя в понимание вопроса. «Снабжая студента щедрой рукой всякого рода пособиями для ученых работ, "папаша" был вместе с тем своего рода и оригинальным скупцом. Желая заставить работающего обозреть предмет с возможную полностью и с различных сторон, он заставлял студента читать толстые книги, чтобы из них лучше воспользоваться несколькими строками», и когда, наконец, студент «кончал уже сочинение, и близилось время представить его, присылал книгу самую нужную, самую главную в решении вопроса. Но силы были утомлены, времени не хватало. Не совсем нравилось нам это своего рода ученое мучительство».[19]  Когда студент только начинал знакомиться с проблематикой своего исследования, он «должен был предварительно развить данную ему тему в подробный план и представить его Александру Васильевичу для одобрения. Эти конспекты Горский рассматривал внимательно и строго, нередко не соглашался с автором, исчеркивал его план, исправлял и возвращал студенту. Без этого последний не мог с покойным сердцем приниматься за работу, ибо исправление плана часто вело к тому, что приходилось менять его, бросать в огонь уже исписанную часть работы. Но и исправленный план не всегда выдерживался. К концу года обыкновенно оказывалось необходимым изменить его, и сам наставник старался облегчить это дело студенту, работая во всю мочь. Это, конечно, затрудняло студентов, но вместе с тем возбуждало их, вызывало строго серьезное отношение к делу».[20] Такая помощь, особенно в сочинениях, предназначавшихся для чтений на различных конференциях, представления митрополиту и для печати, была очень существенной и нередко сильно изменяла труд самого студента.

Можно с высокой долей вероятности утверждать, что некоторые исследования, напечатанные под именем различных авторов, написаны почти целиком Горским. Так, изданная в 1834 году брошюра Павла Фивейского (впоследствии Платона, архиепископа Костромского): «Взгляд на историю русской Церкви»[21] по свидетельству П.С. Казанского,[22] была написана под «сильным» руководством Горского. Это подтверждается самим содержанием, стилем и изложением этой книги. Под руководством Горского и руководством преосвященного Филарета Гумилевского написаны работы: А. Мухина «О праздниках, совершаемых в честь Богородицы» и    Н. Руднева «О ересях и расколах».[23] О последней работе Александр Васильевич сам писал  своему другу Евсевию Орлинскому: «С своей стороны мне нужно окончить со студентом сочинение на задачу Румянцевскую, большое, во многих частях любопытное, но в целом широко растягивающееся, смешивающее старое с новым, не всегда твердое в своих предположениях. Если бы я был в Москве, сходил бы к Погодину или нет, лучше к Полевому, поговорил бы с ним, с ним бы посоветовался, как решить некоторые вопросы, относящиеся к этому предмету».[24]

При очень значительном участии Горского были написаны книги: «Святитель Димитрий, митрополит Ростовский» В.П. Нечаева[25] и «История Флорентийского собора» Ивана Остроумова, изданная в 1847 году.[26]

Так сочинение «Святитель Димитрий, митрополит Ростовский» написано полно, основательно, по первоисточникам, причем особенно полно исследованы творения святителя. Преосвященный Филарет Гумилевский[27] и М.П. Погодин[28] считали его произведением Горского.

Любопытно и то, что сразу несколько исследователей: П.С. Казанский, профессор Н.С. Тихонравов и преосвященный Филарет Гумилевский «Историю Флорентийского Собора» приписывают перу Горского.[29] Так владыка Филарет Гумилевский 28 марта 1847 года писал Александру Васильевичу: «Вчера получил и вчера же с удовольствием прочел о Флорентийском соборе. Статья очень хороша, предмет разобран дельно и отчетливо. С этой статьей не стыдно показаться в люди. Ошибаюсь ли я, думая, что это работа друга моего, который так скромен даже перед другом».[30]

 Высокие достоинства этого труда обратили на себя внимание не только в России, но и за границей. Василий Попов 3 марта 1864 года писал Александру Васильевичу из Петербургской Духовной Академии: «Вам по всей вероятности не безызвестно, что князю Урусову угодно было поручить мне перевести на английский язык составленную вами "Историю Флорентийского Собора". Труд мой, оконченный уже несколько времени тому назад, вышел из лондонской прессы на Рождестве и очень недавно получен мною в числе нескольких экземпляров… Ваша история удостоилась лестных отзывов лондонской прессы, которая находит ее интересной в том отношении, что в ней выражается беспристрастный и строго-логичный взгляд православного русского писателя. Книга написана с такой верой и искренностью, которые всегда освежают; ее страницы полезны и поучительны».[31] Еще раньше, как книга только вышла в Лондоне, находившийся там родственник Горского Н.К. Соколов сообщил ему 20 января 1862 года, что англичане, перепутали имя автора в начале книги, и приводил следующий отзыв о ней журнала «Union». «Это сочинение вышло из-под пера студента Московской Духовной Академии и переведено сыном священника при посольской церкви в Лондоне (упомянутым Василием Поповым). Оно служит убедительным доказательством учености той Церкви и той нации, в которой неизвестный никому студент мог написать сочинение с такими достоинствами, которые далеко превосходят наши оксфордские призовые сочинения. Надо заметить, что сочинения на приз поручаются здесь людям, имеющим не только ученую степень, но и ученую репутацию. Таким образом, русский Оксфорд перещеголял английский».[32]

Но не одним только студентам или кандидатам, писавшим на степень курсовое сочинение, помогал Горский. «После студентов за советами и пособиями в своих трудах шли преподаватели, особенно молодые, только что оставленные на службе в должности бакалавров по тогдашнему названию. Доселе с благодарностью вспоминается то живое участие, с каким он принимал всякую подобного рода просьбу, – пишет Н.И. Субботин, – случалось по соседству прийти к нему ночью за какой-нибудь справкой, за разрешением встречавшегося затруднения, и, если нужной книги не было у него под руками, он накидывал немедленно на плечо свою шинельку, брал фонарь (а то и без фонаря), бежал в библиотеку, вынимал из шкафа (иногда ощупью) и приносил требующуюся книгу».[33]

Ставши ректором, Горский посещал лекции профессоров, присутствовал на экзаменах, на которых, следуя примеру митрополита Филарета, иногда не считал неуместным вразумить и самого наставника. Без совета и благословения его преподаватели Академии, даже старейшие из них не печатали своих трудов.

Так оказывал колоссальное и благотворное влияние на студентов и профессоров в стенах Академии Александр Васильевич. Сорок с лишним лет трудился он  в ней, отдавая все силы и знания родной для него Академии. Лучшие из ее питомцев справедливо признавали и гордились тем, что им выпала великая радость пройти «школу Горского», из которой  вышли не только замечательные церковные историки, но и прекрасные специалисты по патристике, догматике, церковному праву и т.п.

Уже в первые годы службы Горского в Академии ее тогдашний ректор архимандрит Филарет Гумилевский писал ему: «На тебе важная лежит ответственность за направление целой Академии. Твое влияние должно быть сильнее потому, что ты сильнее всех до одного из нас (я никому не люблю льстить, а тебе и нет нужды)».[34] Это влияние Горского очень скоро сказалось на жизни Академии, где до 30-х годов XIX века была в ходу философия и формально-богословское направление, не лишенное схоластического духа. Но архимандрит Филарет Гумилевский, а особенно Горский  произвели переворот в постановке учебного и ученого дела в Академии, обратив внимание студентов на изучение истории Церкви. Это важное обстоятельство понимали уже современники Горского. Так его друг епископ Костромской Платон (Фивейский) справедливо недовольный  тем, что в исторической записке о пятидесятилетии Академии[35] не упомянуто о преосвященном Филарете Гумилевском и о Горском, писал 17 октября 1864 года Александру Васильевичу: «О первом можно без застенчивости сказать, что с него началась новая эпоха для Академии, а о вас можно и должно было сказать и прикровенно, не называя имени, но изложив обстоятельства и ход, и раскрытие исторического направления в Академии».[36]

Действительно, своим жертвенным подвигом «Горский сумел создать мощное ученое движение в Академии. Своим личным живым примером он свидетельствовал о том, что наука есть подвиг и служение. Поэтому во многом благодаря ему в Московской Духовной Академии создавалась настоящая школа сильных историков».[37] А саму Академию во времена Горского «по господствующему в ней ученому духу с полным правом можно именовать Академией церковно-исторической науки».[38]

Но стенами Московской Духовной Академии не ограничивалось влияние Горского на его учеников, которые становились преподавателями Духовных школ, разбросанных по разным частям России.

По Уставу Академий и семинарий 1814 года от Академического Правления зависело назначение наставников в семинарии и рекомендации кандидатов на высшие семинарские должности. Голос Горского часто имел в этих случаях особое значение, и благодарные наставники семинарий постоянно выражали признательность своему покровителю за его заботы в устроении их карьеры.

Но мало того, пример Горского, его наставления и советы для бывших его воспитанников служили руководящим началом в их жизни, в их научной и педагогической деятельности. «Проходя должность наставника в семинарии, сохраняю, как святыню, все ваши дорогие наставления, обратив их в неизменные правила жизни»,[39] – писал Александру Васильевичу преподаватель Пензенской духовной семинарии А. Успенский. На местах своей службы ученики Горского старались вести научное дело и учить своих питомцев так, как делал и учил их самих Горский. И так через преподавателей взгляды, приемы и методы преподавания дисциплин, которые применял Александр Васильевич в стенах Академии, распространялись по учебным заведениям России. Это было своего рода обычным бессознательным подражанием благодарных учеников своему учителю.

Научное руководство Горского по отношению к бывшим ученикам не заканчивалось магистерской диссертацией. И в дальнейшем Горский оказывал им очень существенную помощь. Привыкшие в Академии во всех затруднениях обращаться к нему за помощью, ученики Горского сохраняли эту привычку и по окончании курса. Поводов к этому было много. В критическом положении оказывался часто молодой кандидат или магистр, профессор семинарии. Он должен был учить других, но не располагал по скудности фондов местной библиотеки необходимыми пособиями. Наука, в особенности церковная история, на местах была не разработана, отсутствовала преемственность в преподавании, литература скудна, нужных книг не было, а требования учебных программ и начальства были высоки. А время не терпит, нужна «скорая помощь», и молодой преподаватель шлет горькое, слезное письмо к Горскому в Лавру. Начинается оживленная переписка, относительно различных недоумений, разочарований, указаний, как поступить в определенных ситуациях. Горский высылал в помощь нуждавшимся преподавателям необходимые им учебные пособия, состоявшие из разного рода «листиков» и «тетрадок», им самим написанных.  Благодарные ученики часто сами записывали эти рукописные лекции в академической аудитории либо списывали их у других, либо брали экземпляры у товарищей. Известный русский историк В.О. Ключевский, начавший свою профессорскую деятельность в стенах Московской Духовной Академии при ректорстве Александра Васильевича, пишет о том, что «в начале 40-х годов несколько студентов, сличив записи каждого, составили полный курс лекций Горского. Путем переписывания этот огромный курс, листов в 400 убористого письма, каким только умеют писать только в духовно-учебных заведениях, разнесен был по России и долго служил капитальным руководством в преподавании церковной истории во многих семинариях».[40] А профессор П.С. Казанский, бывший учеником Горского, так рассказывает об этом: «В наше время его лекции ходили по рукам, и их не мало распространилось по всей России. Достоинство этих лекций узнаешь только тогда, когда основательно изучишь предмет… Если принято в основание чужое сочинение, то по убеждению, что оно верно передает первоначальные источники… для нас почти для каждого он служит как бы справочным лексиконом».[41]  

Так широко расходились по России лекции Горского, что ими пользовались не только наставники и учащиеся, но некоторые из них попадали за границу. Побывавший на Афоне Филипп Терновский 17 августа 1870 года писал Горскому из Киева, что старцы русского Афонского монастыря в заботах о благосостоянии обители издали сказание о жизни Богородицы и думают издать книгу о жизни Спасителя. «На вопрос об источниках для этого труда я говорил о ваших лекциях по новозаветной библейской истории, и старцы настоятельно просили меня убедительнейше умолять вас о высылке ваших лекций для снятия копий. Итак, если просьба афонских старцев будет благоугодна пред очами вашими, то благоволите выслать в Киев на имя вашего покорнейшего слуги лекции о жизни Спасителя и все, что сюда может относиться, например, о Нерукотворенном образе, о новозаветных апокрифах и т.д. По получению лекций я не замедлю снять с них копии для пересылки их на Афон, а подлинник возвратить вашему высокопреподобию. Афонские же старцы впишут вас в число своих благодетелей, и будут поминать, пока мир стоит».[42]

§ 3. Кормчий ученых

В научном руководстве Горский помогал не только одним своим ученикам. Из сокровищницы его знаний черпали нужные себе сведения, как начинающие ученые, так и известные академики; его влияние простиралось на разработку исторической и филологических наук в прямом смысле слова.  Горский жил и трудился в эпоху бурного развития отечественного историко-филологического знания, это было время интенсивного изучения источников и накопления исторических материалов о древностях Российских. Люди науки привыкали дорожить памятниками старины, внимательно их изучая. Научное описание рукописей только начиналось, и ученые исследователи должны были лично рассматривать и изучать их, посещая для этого нужные города и монастыри, которые славились своими библиотечными фондами. Многие известные ученые нередко приезжали заниматься и в Троице-Сергиеву Лавру, где сразу поступали на попечение Горского.

Для таких исследователей, как и для академических профессоров  и студентов, Горский оставался всезнающим и предупредительным помощником и покровителем в их ученых трудах. Так во время изучения рукописей и памятников древностей начиналось знакомство ученых историков и филологов с Александром Васильевичем, которое продолжалось и в будущем, нередко перерастая в настоящую дружбу.

Начальник Московского главного архива Министерства иностранных дел князь Михаил Андреевич Оболенский, побывав в Лавре 25 ноября 1846 года, благодарил Горского за радушие и предоставленную возможность осмотреть рукописи академической библиотеки. «Ваши умные и исполненные любви к своему предмету беседы надолго останутся в моей памяти»,[43] – писал Оболенский и просил прислать из Лавры книги, нужные для переиздания с его замечаниями. А 7 февраля 1851 года все тот же благодарный исследователь, зная любовь Горского к отечественной истории, передал ему в дар по экземпляру только тогда им изданного ярлыка хана Тохтамыша к польско-литовскому правителю Ягайло и «Соборной грамоты Православной Восточной Церкви, благословляющей Иоанна IV в сан царя».[44] Князь Оболенский просил принять дары как выражение искреннего уважения к занятиям Горского предметом русской церковной истории. 

Измаил Иванович Срезневский, известный филолог-славист и этнограф, который был очень близок с Горским, часто и подробно сообщал Александру Васильевичу о своих занятиях историей и просил нужного совета. Однажды, работая в Петербургской публичной библиотеке, Срезневский нашел отрывок пергаментного листка с кириллическими словами, перемешанными с глаголицей. Копию листка он отправил Горскому, который расшифровал надпись. Срезневский благодарил друга и пояснил, что «с помощью вашей моя сводная глаголическая азбука выросла значительно и все продолжает расти».[45] Часто обращался Срезневский с просьбами научной помощи к профессору Горскому. Занимаясь составлением общего палеографического обозрения древнерусских памятников, Срезневский нуждался в некоторых сведениях о тех памятниках, которые находились под рукой у Горского, и просил его сделать снимки с жития святого Нифонта Лаврской библиотеки, святого Трефология Синодальной библиотеки 6737 года и других, не известных ранее историко-филологической науке.[46]

В мае 1858 года Срезневский сообщил Горскому, что известный чешский филолог и историк-славист Павел Йозеф Шафарик издал брошюру, в которой доказывал, что глаголица была составлена первоучителем славян Кириллом[47] (Константином Философом), ссылаясь при этом на одну лаврскую рукопись Толковых пророчеств. Сам Срезневский не был склонен верить этому, но опровергнуть научно Шафарика не мог. Чтобы лучше разобраться в этом вопросе, он просил Горского прислать ему снимок с кирилловских слов рукописи, где встречаются глаголические буквы.[48] Тогда Александр Васильевич сам стал рыться в рукописях, отыскивая нужные слова, буквы, отмечая особенности, и результаты своих работ отправил просителю. 

И.И. Срезневский посылал в Академию к Горскому видного историка и писателя Николая Ивановича Костомарова, желавшего познакомиться с рукописями Волоколамского монастыря, и писал 12 сентября 1860 года: «Кто же лучше вас может и руководить Николая Ивановича в ближайшем ознакомлении с содержанием рукописей, для него особенно важных. При помощи ваших указаний он воспользуется с выгодою и рукописями Академии и Троицкой лавры. А на ваше доброе содействие, конечно, он может надеяться».[49]

Но однократные визиты ученых в Лавру под опеку Горского не приносили сразу обильных плодов. Это было только начало труда. За короткое время пребывания в Сергиевом Посаде серьезный исследователь мог только начать знакомиться с рукописями. После отъезда ученые снова нуждались в необходимых справках. Многие, особенно иностранные историки и филологи, не могли лично побывать в Академии. Они только читали и слышали о ее обширных фондах, но не имели возможности лично изучать их. Поэтому очень часто они обращались за помощью к Горскому.  Хорошо еще, если они указывали конкретно, из какой рукописи и какое место им необходимо или просили выписки. Часто исследователь сам не помнил, откуда точно и что ему нужно, он просто просил поискать, сделать нужную по ходу занятий справку и указание. Фактически вся работа ложилась на плечи Горского. Эти обстоятельства доставляли Александру Васильевичу немало хлопот. От цензуры ему не дозволялось без соответствующего разрешения делать выписки из рукописей, отсылая их при этом другим, а тем более публиковать их без надлежащего объяснения духовному и гражданскому начальству. Но, несмотря на определенные барьеры, и колоссальную занятость, Горский оказывал помощь, как мог. В подобных случаях Александр Васильевич либо получал необходимое от цензуры разрешение, отсылая списки рукописей, либо указывал, что нужно выписать на месте. К выпискам нередко привлекались и студенты. Николай Калинников, закончивший Академию в 1862 году, свидетельствует, что по поручению Горского, он делал подобные выписки для        Н.И. Костомарова, О.М. Бодянского и даже для англиканского миссионера Уильяма Пальмера, работавшего над историей патриаршества Никона.[50]

Светские высокопоставленные лица, которых интересовали вопросы церковной жизни, также обращались к Горскому за советом. Любопытен один такой случай, произошедший с философом и богословом Виктором Дмитриевичем Кудрявцевым. Некая светская дама по одному церковному вопросу обратилась к Кудрявцеву, бывшему в то время наставником Государя Цесаревича. Знаменитый философ оказался не силен в истории и скорее поспешил за помощью к Горскому. «Из далекого Петербурга, точно так же как у Троицы, приходится прибегать к помощи вашего знания, чтобы восполнить наше незнание, помощи, в которой вы, вероятно, также не откажете теперь, как не отказывали ранее», – писал он, добавляя, что графиня Антонина Дмитриевна Блудова, интересуясь положением христиан в Турции, просила его отыскать акты Ясского собора 1640 года и собора Иерусалимского, относительно дела о патриархе Кирилле Лукарисе. [51] Кудрявцев ничего об этом не знал и просил у Горского нужных сведений и даже списков, которые получил от Александра Васильевича в скором времени.

Так Горский давал ответы по отрывочным вопросам, другие исследователи вели с ним продолжительную переписку научного характера, предлагали ему ряд вопросов, и ему приходилось трудиться и работать вместе с ними, решая вопросы, которые интересовали его корреспондентов. Такие случаи были не редки, и ученые были настойчивы.

Товарищ Горского по Академии Андрей Смеловский, служивший в Петербурге, работал над исследованием о братьях Лихудах, основателях Московской Славяно-греко-латинской Академии. Сначала он просил Горского сообщить краткие исторические  сведения о самих Лихудах и их сочинениях, особенно о «Риторике» Софрония, написанной на греческом языке, также о святогорце Косьме и его переводе «Риторики» Лихуда. Горский исполнил просьбу. Немного спустя А. Смеловский попросил сообщить ему подробное оглавление этой «Риторики» и сведения с источниками по истории  Московской Славяно-греко-латинской Академии. Нуждаясь в дальнейших справках, он просил Горского прочитать некоторые книги, в которых излагается сущность спора о Пресуществлении Святых Даров на Литургии, решить некоторые недоумения в именах собственных и справиться о надписи над гробницей Иоаникия Лихуда в Заиконоспасском монастыре. Эти нужные справки Горский непременно делал и отсылал в Петербург.

Горский поддерживал переписку с известным знатоком русской старины Михаилом Петровичем Погодиным, который высоко ценил ученость Александра Васильевича и обращался к нему за советами и указаниями. Погодин издавал популярный журнал «Москвитянин» и в этом журнале, уступая убеждениям Погодина, Горский помещал некоторые статьи при условии, чтобы его имя было известно только редактору. «Для истины все равно, какая бы ни была поставлена литера под статьей, писаной для объяснения ее, А, или В, или N» писал Александр Васильевич».[52] Этот обычай Горского по свидетельству профессора С.П. Шевырева, был «примером соединения трудолюбия со смирением, не признающим своей личности; здесь за добросовестным трудом скрыто лицо… это самоотвержение – великий подвиг, объясняемый из лучшей стороны нашего народа».[53] 

Одной из первых статей, которую Горский послал к Погодину, была статья о святых Кирилле и Мефодии, так называемые их паннонские жития, которые автор снабдил основательным исследованием. Статья была напечатана и вызвала среди ученых большой интерес.[54] История Кирилла и Мефодия после исследования чешского ученого И. Добровского[55] раскрывалась преимущественно на основаниях латинских источников, видное место между которыми занимала, так называемая, «Итальянская» легенда о перенесении мощей святого Климента в Рим. Горский же раскрыл глубокую древность паннонских славянских житий святых Кирилла и Мефодия и их первостепенную важность для правильного представления жизни и деятельности славянских просветителей. Списки обоих житий Александр Васильевич нашел в библиотеке Московской Духовной Академии. Паннонские жития были известны ученым и прежде Горского. Ими пользовался, например, святитель Дмитрий Ростовский для своих «Четьих Миней»; к ним презрительно отнесся Шлецер.[56] Горский же в своей статье, строго придерживаясь текста житий, обстоятельно излагает биографию святых Кирилла и Мефодия, снабжая ее основательными критическими замечаниями, хронологическими и историческими, воспользовавшись для этого византийскими и западными источниками. «Это исследование Горского легло в основу большей части позднейших исследований о первоучителях славянских, а открытые им пространные славянские жития отодвинули на второй план прежние источники и сами заняли первенствующее место в кирилло-мефодиевской литературе».[57] Сами выводы, к которым пришел Горский относительно текстов житий, остаются актуальными до сих пор. Они следующие: оба жития сохранились в своем изначальном виде, без особых искажений текста и позднейших вставок; написаны они ближайшими учениками святых непосредственно после кончины каждого из братьев. Таким образом, Горский сделал вывод, что паннонские жития – один из самых полных источников о трудах и жизни равноапостольных братьев, составленный непосредственно после их кончины, в той среде, в которой они трудились.[58]

Исследованием Горского вскоре воспользовались преосвященный Филарет Гумилевский в своих статьях о Кирилле и Мефодии,[59] архимандрит (впоследствии митрополит) Макарий Булгаков в своей «Истории христианства в России до св. Владимира»[60] и профессор С.П. Шевырев в «Истории русской словесности».[61] Это исследование Горского было переведено на чешский язык[62] и стало известно чешским и немецким ученым. Исследователь старины Дюмлер напечатал статью Горского в своих комментариях к паннонскому житию святого Мефодия, переведенному по его просьбе Ф. Миклошичем на латинский язык. Дюмлер принял при этом почти все доводы и замечания Горского.[63] Прочитав житие святого Константина Философа (Кирилла), известный чешский филолог П. Шафарик с восторгом писал Горскому: «Житие Константина вами присланное, есть сокровище, перл».[64] В издании паннонских житий П. Шафарика[65] житие святого Мефодия напечатано по списку, найденному Горским в одной из рукописей Московской Духовной Академии.

Впоследствии Погодин часто обращался к Горскому по вопросам, касающимся времени святых Кирилла и Мефодия и начала древней славянской письменности. «Вот похвала св. Кириллу в двух редакциях; что вы о них думаете? Напечатать ли их в сборнике нашем обе или одну с указанием разноречий? Прилагаю чистые листы сборника: не сделаете ли каких замечаний, кои можно приложить к концу книги? Не раскрыть ли титла? Покойный Шафарик сильно восставал против печатания с титлами. Усердно кланяюсь, а вы чем занимаетесь теперь?»[66]

М.П. Погодин просил Горского принять участие в праздновании тысячелетия славянской письменности и на торжественном собрании Общества Любителей Российской Словесности 11 мая 1865 года выступить со специальным докладом. О том, как высоко ценили в научном мире Горского, свидетельствует и тот факт, что специальный юбилейный Кирилло-мефодиевском сборник начинается именно его статьей о славянских первоучителях, перепечатанной из «Москвитянина».[67] В Московской Синодальной библиотеке Горским был найден лучший список канонов или службы славянским просветителям, благодаря чему в юбилейном сборнике так же появилась статья ученого «О древних канонах святым Кириллу и Мефодию, по синодальному списку».[68] В том же сборнике была напечатана проповедь Горского «Слово на день памяти св. Кирилла и Мефодия», сказанная студентам Академии в день памяти равноапостольных братьев.[69]

 Когда Погодин составлял и печатал свою «Историю»,[70] он нередко обращался за указаниями и содействием к Горскому, принимая во внимание различные указания и дополнения Александра Васильевича. Погодин часто присылал Горскому свои «листики», «кипки бумаг», «заповеданные тетрадки», прося исправлений, исключений, замечаний, возражений. Между двумя учеными существовал оживленный обмен мыслями. По окончании своего труда Погодин благодарил Горского: «Наконец, кончил печатание. За все ваши замечания, многоуважаемый и наилюбезнейший Александр Васильевич, приношу искреннюю мою благодарность. Всеми я воспользовался и по ним напечатал бывшие у вас в рассмотрении 8 страниц, которые при сем прилагаю. Взгляните на них».[71]

Не только своим ученикам и известным ученым помогал Горский. В его научном руководстве нуждались целые ученые общества, предпринимавшие в своей научной деятельности грандиозные планы, но сталкивавшиеся с серьезными трудностями в их достижении. В конце 1874 года в Московском Обществе любителей духовного просвещения возникла мысль об издании в журнале Общества[72] специального труда «Правила Св. Апостол, Св. Соборов Вселенских и Поместных и Св. отец с толкованиями», книги крайне необходимой для православного богословия и пастырской практики Церкви. Сами «Правила» вместе с толкованиями, данными на них выдающимися византийскими канонистами – Аристином, Зонарой и Вальсамоном, составляют сердцевину православного церковного права, нормы и правила которого регулируют как внутреннюю, так и внешнюю жизнь Церкви. «Этими нормами, правилами, законами Церковь обретает свой богозданный строй».[73] Начиная с 1875 года, Обществом было начато печатание «Правил», которое впоследствии было издано в отдельных томах.[74]

Горский с самым живым участием отнесся к этому мероприятию, всецело помогая редакции в правке текста, давая необходимые пояснения и ценные замечания.[75] В пояснительной статье к изданию, вышедшему уже после кончины Горского, было отмечено, что «Общество считает себя обязанным с глубокою благодарностью засвидетельствовать о том горячем сочувствии к этому предприятию и содействии, какие оказывал в Бозе почивший, приснопамятный почетный член  Общества отец ректор Московской духовной академии, протоиерей Александр Васильевич Горский. Великий радетель всякого полезного для церкви святой дела, Александр Васильевич, перед начатием этого трудного дела обещал редакции свое содействие во всех затруднительных случаях. Когда затем явились первые листы перевода, он, уже в болезненном состоянии, прочел перевод, по своему всегдашнему обычаю сличил с подлинником, сделал некоторые глубоко-меткие замечания на книге, и имел по этому случаю не кратковременную беседу с редактором. Не довольствуясь этим, на другой день он прислал редактору письмо, в котором изложил целый ученый экскурс о значении греческого слова  σημειου̃σθαι в Вальсомоновом толковании на 14 правило св. апостол. Сеявый о благословении, о благословении да пожнет в веце грядущем!»[76]

Готовый всегда помочь тому, кто к нему обращался, Горский пользовался особенным уважением и любовью ученых. Многие из них, выпуская в свет свои труды, спешили представить их Александру Васильевичу, прося высказать свое мнение об их достоинствах и недостатках. Известный философ и славянофил Юрий Самарин 19 апреля 1866 года посылал Горскому для рецензии свою книгу об иезуитах,[77] прибавляя: «Ваше суждение было бы для меня дорого, но не смею вас об этом просить, зная, что вы обременены трудами».[78] Горский дал отличный отзыв о книге.

В 1873 году учитель Рязанской духовной семинарии Евграф Смирнов представил Горскому как знатоку и самому лучшему специалисту в церковно-исторической науке, свою «Историю Христианской Церкви», учебник, употребляющийся даже в современных Духовных школах России.[79]

В конце 1864 года преосвященный Макарий (Булгаков), в то время архиепископ Харьковский, прислал Горскому в знак глубокого уважения к его научным трудам вновь вышедшие тома своей знаменитой «Истории Русской Церкви».[80]

Все вышеперечисленные авторы желали знать мнение Александра Васильевича и дорожили его ценными замечаниями. Но не только светские ученые и богословы дорожили научными познаниями Горского. Сам митрополит Московский Филарет пользовался его указаниями и советами. Митрополит посылал на просмотр Горскому свои проповеди исторического характера, беседовал с ним по вопросам церковной жизни, спрашивал его мнения по различным возникавшим в обществе вопросам, например, относительно исправления Устава Духовных Академий, о гражданском браке, преподавания богословия в университетах, Земских соборах и др.

Митрополит просил Горского написать Устав Общества Любителей Духовного Просвещения, сделать отзывы на некоторые книги. По желанию святителя Филарета Горский разъяснил «Свидетельство о Литургии преждеосвященных Даров», приписываемое Никите Стифату или Пекторату в книге против латинян «Об орошении Тела Христова Кровию». Горский дал комментарии и на письмо Феодора Студита к Папе Льву III. Именно на это письмо ссылались католики в доказательство главенства Римского епископа.

Митрополит Филарет во многих важнейших вопросах церковного управления, в которых Синод требовал от него совета, сам искал совета и ученых указаний Александра Васильевича и в них находил твердую наукообразную опору для своих правительственных распоряжений.[81] Не случайно «в Московской Духовной Академии ходит предание, что поразительный блеск канонических и исторических обоснований в знаменитых резолюциях Филарета во многом обязан Горскому. Такого же происхождения и обстоятельные реляции Филарета в св. Синод».[82]

Требовательный к подчиненным, митрополит Филарет благоволил к Горскому, отличал и награждал его. Со своей стороны Александр Васильевич уважал владыку, благоговел перед его умом, часто встречаясь со своим митрополитом. Горский знал пылкий характер святителя Филарета, его требования, взгляды и умел вести дело так, чтобы не наводить на себя напрасный гнев. Ни одни сочинения из представленных на суд митрополиту, не проходили так благополучно, как побывавшие перед этим у Горского. Но в этих близких отношениях святителя с Горским заключалась и определенная сложность для Александра Васильевича, который хорошо знал сам и не скрывал от других, что не все его исследования можно сделать известными для читающей публики. «Для себя я занимаюсь», – писал он Погодину, – «как могу и сколько могу, готов сообщить вам свои замечания. Но положение дел наших церковных и мое личное положение не позволяет говорить печатно, что по совести ученый может и должен сказать в своем кабинете».[83] В другой раз в своем дневнике 19 июня 1836 года Горский записал: «Вчера рассказывал ректор (архимандрит Филарет Гумилевский), что владыка в беседе о рассуждениях, между прочим, выразил свою мысль о недостатке у нас сочинений духовных. Ученые духовные наши, говорил он, ничего не пишут. Да и как писать? Что ни будет написано со старанием раскрыть новую сторону в предмете, – все это покажется ересью».[84] Конечно, строгий митрополит не мог заставить Горского в тиши кабинета мыслить так, как хотелось начальству, но он имел власть и силу влиять на внешнее выражение мыслей Горского и допускал это. Поэтому Александр Васильевич никогда не забывал соблюдать осторожность в словах и на бумаге, поэтому мало печатал своих работ, часто не раскрывая в них даже своего имени. В этом, однако, нет особой вины святителя Филарета, не его "личный деспотизм" душил богословскую мысль, сама атмосфера недоверия и подозрений, царившая в обществе в то время, накладывала соответствующий отпечаток на Духовную школу и политику государства по отношению к Церкви. К тому же, и сам митрополит Филарет неоднократно подвергался цензуре и даже преследованиям со стороны гражданской власти и Святейшего Синода.[85]

Не все современники Горского понимали это. Особенно горячо возмущался М.П. Погодин: «Зачем вы отдаете их на просмотр владыке. Это ведь долгий ящик. Я не понимаю вашего страха иудейского? Раб вы что ли? Кто имеет право на вашу мысль и дело? Во всяком случае, статья без имени автора никакого вреда причинить вам не может. Такого деспотизма вообразить трудно, или лучше такого восточного подданства. Вы, вы сами виноваты»,[86] – писал ученый Горскому 22 ноября 1842 года. В другой раз, 20 октября 1847 года Погодин внушал Александру Васильевичу: «Вот клеймо… aro…aro семинарского воспитания, рубцы деспотизма, которые самые лучшие и высокие души сгладить в себе никак не могут. Простите моей откровенности! Если бы я не любил вас искренно, то никак не смел говорить подобным образом. Пособил здесь и NN тяжестью своего ума и характера! Все московское духовенство как бы заколдовано, и дохнуть свободно не может».[87]

Тщетно и не раз убеждал М.П. Погодин Горского: «Да принимайтесь за полную, подробную русскую церковную историю. Кому, как ни вам писать ее».[88] Или: «Принимайтесь за что-нибудь побольше, например русскую церковную историю; вы, если захотите, подарите ее отечеству»[89]. Но Горский считал такие работы преждевременными. Нельзя считать, чтобы у него не доставало таланта для такого рода научной постановки предмета. Дело здесь не только в трудностях, связанных с цензурой, «скорее всего Горский считал такие работы еще преждевременными. В самом деле, прагматическая обработка церковной истории возможна только тогда, когда солидно обработаны частные отделы науки, когда уже изучен материал, служащий к цели, когда наука может утверждать многосторонность своих сведений. Всего этого, конечно, не было в России в те годы. Русская церковно-историческая наука только начинала свое дело».[90]

Ход исторического развития России в XIX веке постепенно подготовил для отечественной церковно-исторической науки пути для укрепления ее научно-просветительского  положения и значения. В этом смысле именно профессор А.В. Горский выдвинул церковную историю на самостоятельный ученый пьедестал и развернул широкие и светлые горизонты для ее систематического изучения. Это он «воспитал целую историческую школу, распространившуюся по всему простору русского богословского поля».[91] Его благодарные ученики, получившие неоценимую помощь своего мудрого наставника, впоследствии создали фундаментальные труды по истории Русской Церкви, устроили почву для дальнейшего научного и критического изучения этой науки. Это Горский «навел Е.Е. Голубинского на мысль исходить в реконструкции устройства и быта древней русской Церкви[92] из византийского материала… Горский подсказал и Каптереву метод, использованный им в его работах по истории патриаршества Никона,[93] и Каптерев использовал подобранные Горским материалы. Полнота и многосторонность его знаний были поистине изумительны, и потому его влияние простиралось на все отрасли русского богословия».[94]

§ 4. Краса и гордость русской науки

 В творческой, научной деятельности Горского выражалась необычайная глубина и полнота знаний, огромная начитанность, умение обо всем говорить увлекательно, сердечная отзывчивость, деликатность и мягкость. Все это, в сочетании с незаменимым вкладом ученого в развитие новых знаний об истории церковной и гражданской и сделанных им открытий в области филологии и археографии, дало повод многим ученым обществам избирать Горского своим членом.

«В 1850 году Императорское Археологическое Общество избрало Горского своим членом корреспондентом в уважение его трудов по части отечественных древностей. Московское Общество  Любителей Духовного Просвещения избрало 26 сентября 1863 года Горского своим почетным членом».[95] Немного времени спустя, в канун празднования пятидесятилетия Московской Духовной Академии Александр Васильевич был избран почетным членом Московского Университета на заседании 28 сентября 1864 года. И в сам день юбилея 1 октября на торжественном акте ректор Университета, бывший питомец Московской Духовной Академии С.И. Баршев, передал диплом Горскому. В том же юбилейном году  Горский был избран членом Императорского Общества истории и древностей Российских без написания специальной работы, от 3 февраля 1865 года по ходатайству митрополита Филарета «по вниманию к богословско-историческим сочинениям и ученому достоинству их» был возведен в степень доктора богословия.[96] «В том же году 13 августа, конференции Киевской Духовной Академии был избран почетным членом, по уважению к ученым трудам и примерной плодотворной деятельности на пользу отечественной Духовной школы».[97] А в 1867 году Советом Петербургского Университета Горский был признан доктором русской истории.[98] 

В конце 1866 года по представлению академика М. Сухомлинова Александр Васильевич за свои ученые труды советом Санкт-Петербургского Университета ко дню столетия со дня Н.М. Карамзина был удостоен вместе с немногими учеными, степени доктора русской истории. С радостью сообщили эту весть Горскому его ученые друзья: «Душевночтимый Александр Васильевич! Спешу поздравить вас с избранием, которое в высшей степени приятно для всего нашего университета. 2 декабря этого года университет наш празднует память Карамзина. Желая достойным образом почтить память историографа, университет положил возвести в степень доктора русской истории ученых, прославивших себя заслугами в области русской истории во всех ее отраслях. Считаю себя счастливым, что мне выпала доля заявить совету университета о правах ваших на высшую ученую степень, которая (на основании примечания к § 113 Устава университета) принадлежит "знаменитым ученым, приобретшим всеобщую известность своими учеными трудами". Совет выразил полное сочувствие и уважение к вашей ученой деятельности. Избрание происходило посредством закрытой подачи голосов; в избрании участвовали все члены университета: филологи, юристы, ориенталисты, математики и натуралисты. По окончании баллотировки  оказалось, что вы выбраны единогласно. Все факультеты ценят ваши заслуги и поздравляют университет со знаменитым сочленом. Приимите радушно, дорогой Александр Васильевич, наш общий привет. Мы убеждены, что подобным избранием мы только исполнили слова Евангелия, не скрывши светильника, который так долго и так ярко светит всем, занимающимся русской историей и словесностью. Вместе с вами избраны докторами чешский историограф Палацкий, первый в наше время славянский историк и военный министр Милютин, автор лучшего сочинения по военной истории. На днях вы получите официальное извещение об избрании и диплом на степень доктора русской истории. Эти же строки примите как частное извещение вашего давнего почитателя, если вы его не забыли. Во имя старой приязни прошу уведомить меня парою слов о состоянии вашего здоровья: у нас ходят слухи, что оно в последнее время расстроилось. Дай Бог, чтобы это было несправедливо. Если вы напишите мне только "я здоров", то доставите мне искреннейшее удовольствие. Желая вам, прежде всего здоровья, прошу принять уверение в глубоком и неизгладимом уважении, преданности и признательности почитателя вашего Михаила Сухомлинова, профессора С.-Петербургского университета».[99]  К этим поздравлениям присоединился и другой давнишний друг Горского И.И. Срезневский.

В 1868 году Общество Любителей Российской Словесности, только тогда возобновленное при Московском Университете, на первом же заседании избрало Горского своим членом, чтобы выразить уважение к ученому как знатоку российской древней словесности и двигателю ее филологического знания. А в начале 1871 года Южно-Славянская Академия Наук и Искусств избрала Горского своим членом-корреспондентом.[100]

Горский единогласно 19 мая 1872 года был избран почетным членом Санкт-Петербургского Отдела Общества Любителей Духовного Просвещения, а в июле того же года также единогласно конференцией Казанской Духовной Академии он был избран ее почетным членом.[101] Императорское Общество Любителей Естествознания,  состоявшее при Московском Университете, много раз получавшее благосклонность от Горского в отношении тем различных научных и общеобразовательных мероприятий, над осуществлением которых оно трудилось, нашло необходимым, закончив одно из таких мероприятий – политехническую выставку, принести ему искреннюю благодарность за напутствие своими молитвами вновь учрежденный тогда музей прикладных знаний. А 12 декабря братство святителя Петра митрополита Московского, желая засвидетельствовать свое глубокое уважение к ученым трудам Александра Васильевича, совершенным им на пользу Православной Церкви, избрало его своим почетным членом.[102]