Содержание

Глава II. Ученая  и педагогическая деятельность А.В. Горского

§ 1. Всенощное бдение в честь истины

Профессорская деятельность Горского началась в Московской Духовной семинарии, куда он был назначен профессором церковной и гражданской истории 29 августа 1832 года. Здесь для него открылся широкий простор для научной мысли и осуществления своих педагогических планов. Профессора семинарии сами следили за развитием науки и старались с последними ее достижениями знакомить своих воспитанников. С 1823 года семинария размещалась в Москве, в самом центре города, около Кремля в Заиконоспасском монастыре. После нескольких месяцев службы  Горский был назначен библиотекарем семинарии и стал знакомиться с книгами и рукописями. Но положение преподавателя семинарии не удовлетворяло молодого преподавателя. Вызванный из тихого лаврского приюта в бурную Москву, Горский весьма тяготился новой и суетной для него обстановкой. Всей душой стремясь вернуться в родную Alma Mater, он мечтал о том просторе для полета мысли, который дает Академия. «Свобода ума в высших кругах и дух соревнования, побуждающий трудиться»[2]– вот, что влекло его в родную Академию. Снова помог Горскому профессор протоиерей Ф.А. Голубинский. По его настоянию 19 августа 1833 года Горский был переведен в Московскую Духовную Академию бакалавром церковной истории на место скончавшегося Терновского-Платонова.

Обширное и трудное поле деятельности открылось для Горского в Академии. История тогда изучалась по учебникам, которые представляли собой лишь собрание церковно-исторических фактов и мало объясняли причины и следствия происходивших процессов и пути решения возникших проблем.[3] Поэтому преподавателю самому нужно было отыскивать необходимый материал, приводя его в систему. Много на это уходило времени и сил. В августе Горский был избран бакалавром и в сентябре должен был начинать читать лекции. Ревностно взялся он за дело, и в течение первой трети учебного года он успел прочитать студентам  первые четыре века новозаветной истории, то, что впоследствии стало именоваться историей Древней Церкви. Все четыре века Горский рассматривал отдельно, разделяя их на два периода. Первый обнимал первые три века, а второй – век четвертый. В каждом веке он рассматривал явления церковно-исторические по главным их направлениям: как Церковь распространялась, как подвергалась гонениям, каким было состояние духовного просвещения, каким было богослужение, как строилось управление Церковью, как она боролась с ересями.[4]

Такое положение вещей заставляло много работать. Горский усиленно занимался, с головой погрузившись в чтение книг и составление лекций. Горячо любивший родных, он даже не имел времени не только съездить отдохнуть в родную Кострому, но даже не писал туда и нескольких строк. Напрасно звал сына на Рождество 1833 года протоиерей Василий, напрасно писал: «Во время святок, в пятнадцать каких-либо дней ты надеешься несколько посжать великана тридцатисотлетнего. Посмотри, станет ли сил твоих, сил без сумления, утомленных, изнуренных, измученных».[5] Горский домой не поехал. У него совсем не хватало времени и сил. Он занимался даже в дни, особенно знаменательные для него. В дневнике под 30 августа 1834 года, в день Ангела, он записал: «Я один был сегодня у себя в гостях и вместо празднования занимался составлением первого урока для начинающего курса на завтрашний день».[6]

Но, несмотря на обильные занятия, Горский первое время не мог заранее готовить всех лекций, читал экспромтом, пользовался учебными пособиями. От сильного напряжения уставал весь организм, который отказывался работать, заявляя свои права на отдых. «Рука устала, голова утомилась, глаза смыкаются, день трудился, ночь на покой».[7] Это состояние Горского вполне объяснимо, ибо, не щадя себя, он занимался даже ночами. «День вчерашний был словно не мой. Сначала долго давал себя чувствовать недостаток сна в прошедшую ночь, потом до глубокой заполночи – дела классические».[8] С этого времени засиживаться за работой заполночь стало форменной привычкой Горского, но и такое «всенощное бдение в честь истины» не помогало. Работы не убывало, Александр Васильевич забывал даже писать родным, что сильно печалило и беспокоило родителей. С тревогой пишет ему отец: «Пусть будет неоспоримою правдою, что у тебя нет свободного времени, что и минутами ты дорожишь, но мы не требуем от тебя никаких посторонностей, не требуем от тебя обширных вестей; "я здоров", вот начало, вот середина, вот и заключение твоего к нам письма. Скажу тебе, даже в почтамте нашем удивляются твоему молчанию. Писать будешь, не отнимай у себя времени на пустые расказни, не теряй оного на свои оправдания – рассчитаешься в июле око на око. И я для того не хочу писать более, чтобы сберечь твое сокровище».[9] Особенно беспокоилась и переживала за сына мать: «Что почта, то ожидание; что почта, то новая скука: четыре недели не знать о тебе, не легко и выговоришь, а каково для сердца переносить?»[10]

А между тем, к неимоверному количеству дел, прибавлялись Горскому все новые. Ставши в сентябре 1834 года помощником библиотекаря Академии – своего друга Филарета Гумилевского, он участвовал в составлении реестра ветхих книг. В ноябре 1835 года Горский стал секретарем внешнего Академического Правления по Казанскому округу и должен был приводить запущенные дела, чем весьма тяготился. Весть о таком напряженном образе жизни молодого педагога проникла даже за стены Академии, в среду его знакомых. «Чудак этот Александр Васильевич, домой едет –   торопится, из дома – тоже. Что за огненный. Да уж добро – Бог с тобой – Горячка. Если Бог приведет, приеду в лавру и заберусь в твою историческую лабораторию, наделаю шума»,[11] – писал Горскому 29 сентября 1836 года товарищ по Академии, бывший в то время смотрителем Борисоглебского духовного училища, Николай Пальмин.

От такого напряженного ритма жизни закономерно начало слабеть здоровье Горского. Уже в конце первого года академической службы 8 июля 1834 года отец его с горечью писал: «Был у нас живой свидетель быта твоего. Он не скрыл от нас, что ты чрез меру, без нужды, жертвуешь собой академическим трудам. Он удивляется и бесцветности и худобе, и 25-тилетней твоей старости. Это значит, что дела тебя измучили. Ты сохнешь от себя, а мы сохнем и от тебя и за тебя».[12]  Вероятно именно этот знакомый, поведавший в Костроме родителям Горского об образе жизни их сына, некто Маевский, писал с назиданиями и самому Александру Васильевичу: «Жалею, что вы, любя мудрость, не любите себя; мне сказывали, что вы уже не тот Александр Васильевич, бодрый, крепкий, мощный, румяный, каков был прежде, но пустынный и с могильной физиономией. Душевно жалею, что вы себя испортили. Вы занимаетесь так, как никто в Европе не занимался, даже немец уступил вам в трудах! Что вы сделали с батюшкой и матушкой вашими, и без того уже опечаленными? Я за вас, ей-ей опасаюсь».[13]

Горский себя не жалел. И когда он «в 22 года занял в академии церковно-историческую кафедру, ему приходилось одному прочитывать слишком многое: от библейской истории до позднейших времен».[14] И хотя по обязанностям службы он занимался библейской и общей церковной историей, у него очень рано обнаружилась и стала развиваться склонность к занятию русской стариной и изучению рукописей. В академической библиотеке того времени хранилось много рукописей, а библиотекарь, друг Горского Филарет Гумилевский сам очень интересовался и изучал их. Совместно с Филаретом усиленно и с желанием занимался в библиотеке и Александр Васильевич. Горский очень внимательно и с большим увлечением изучал рукописи. Об этом свидетельствует любопытное письмо священника Павла Петровича Птицына, мужа сестры Горского Юлии Васильевны, который звал Горского в Москву на Пасху 1834 года. «Ужели вам не наскучит пустыня и одиночество, запылившиеся фолианты и полусгнившие рукописи? Дайте покой хоть своему мозгу, если не уму и воображению. Да и что празднование Пасхи среди борьбы с такими скучными собеседниками, каковы Нестор и Амартолос? Не значит ли это в собственном смысле праздновать в квасе ветсе, так как на нашем языке нет рукописи ветше Нестора? Итак, просим пожаловать к нам праздновать Пасху в безквасии чистоты и истины; у нас нет ни споров с немыми историками, ни заблуждений от пути истины! Если угодно взять вам с собою книжки, то у меня – в большом сундуке, в каковом едва  ли удавалось когда-либо лежать им? Как бы то ни было, но в столице несравненно лучше можно провести Светлый праздник, нежели в пустыне. Вы можете у нас заняться делом и в свободное время посетить своих знакомых. А это оживит вас и даст вам сугубую силу на предлежащие подвиги. Положим, что опустите половину занятий, зато после отдыха вдвое можете перенесть и сделать после недельного отдыха».[15]

Так с раннего времени своей профессорской деятельности и до конца жизни изучение рукописей и русской церковной истории сделалось любимым занятием Горского. «Русская церковная история составляет для меня главный предмет изучения по обязанности и по любви»,[16] – написал он известному историку Михаилу Петровичу Погодину в 1843 году. «Наслаждением для меня было, – писал Горский Алексею Ивановичу Хлудову, известному коллекционеру древних рукописей и книг,  – в вашем собрании рукописей проходить по знакомым статьям и книгам… Как разгорелась душа, встречая в отчетливом описании ваших старописьменных сокровищ много совершенно неизвестного или мало исследованного. О, священная старина, сколько в ней разумного!»[17]

Теоретические занятия Горского русской церковной историей нашли свое отражение в практическом воплощении. В 1842 году, ввиду исполнившегося пятисотлетия со дня кончины преподобного Сергия Радонежского, Горским было составлено «Историческое описание Свято-Троицкой Сергиевой Лавры»,[18] выдержавшее несколько изданий, и по сей день служащее лучшим руководством для всякого образованного человека, желающего получить отчетливое представление об исторических судьбах этой дорогой русской святыни.

§ 2. Учитель, который учит словом и жизнью

Уже в начале своей преподавательской и ученой деятельности, Горский был не только исследователем, не только мастером, но и учителем. Был учителем несравненным, учил и словом, и жизнью. И всегда его отношение к своим питомцам было отечески попечительным, особенно к землякам-костромичам. Студенты Костромской семинарии, приезжавшие сдавать экзамены в Академию, по сложившемуся обычаю, после представления начальству, обязательно являлись к Горскому на квартиру. Вот как это бывало: «Не без робости и внутреннего волнения вошли мы в его небольшую приемную залу, ожидая встретить строгую и важную фигуру знаменитого ученого. Что мы будем говорить с ним, что будем отвечать ему мы, бедные семинаристы? Но все наши опасения рассеялись. К нам вышел, или, правильнее, выбежал из кабинета живой, одетый чрезвычайно просто, седоволосый уже (дело было в 1859 году) солидный, но с чрезвычайно приветливой улыбкой, человек, и со словами, "а, земляки", подал руку, расцеловал и посадил около себя. Это и был незабвенный Александр Васильевич! Необыкновенная доброта и приветливость светилась в его лице, в его глазах… О чем мы говорили, хорошенько не помню; только визит наш продолжался очень недолго, и мы вышли от Александра Васильевича совершенно очарованные им».[19] Как опытный педагог «Горский внимательно следил за своими и чужими учениками, помогая им советами, предостерегая в случае необходимости».[20] При этом совершенно не изменилось отношение Горского к студентам, и когда он стал ректором Академии. Добродушно и ласково он встречал их. Представляясь знаменитому на весь церковный мир ректору, новичок не замечал пронизывающего взора. Завязывалась беседа, во время которой Горский старался познакомиться со студентом, узнать степень его образования, взгляды, намерения. Юный собеседник скоро понимал, что подвергается тонкому анализу, начинал стесняться, но ласковое обращение выводило его из смущения, а само общение не проходило напрасно. Дорога и памятна была всем ученикам подобная встреча.[21] 

Обязательно встречался Горский с абитуриентами на вступительных экзаменах. Вот как описывает эти испытания Н. Калинников:  «Он, как специалист, экзаменовал по церковной истории. К числу особенностей его экзаменаторства надобно отнести особенную деликатность и, так сказать, осторожность в предложении вопросов студентам; ничего похожего на запугивание, привязчивость у Александра Васильевича не было. На неясные, неточные вопросы он обыкновенно говорил: «Нет-с, это не так», или «не совсем так», и вообще в этом роде. На приемных экзаменах он спрашивал из своей науки по порядку, но студенты вызываемы были в разбив. Что приходилось по порядку системы отвечать, тем он и довольствовался. Мне, например, пришлось отвечать о постах в древне-русской Церкви; отвечал я не совсем удовлетворительно, но других вопросов Александр Васильевич не предлагал ни мне, ни кому другому, сколько помнится».[22] 

Но Горский со временем изменил методику опроса студентов. «Спрошенный едва начинал говорить по одному вопросу из догматического богословия, как о. Ректор начинал с ним свой colloquium и диалектически скоро переходил от одной науки к другой, находя возможность к таким переходам в аналитическом разборе ответов, данных на вопросы. Бывало, отвечающий иногда, что называется, становился в тупик; тем не менее, сверх всякого своего ожидания, он уходил от экзаменатора с таким отрадным замечанием: "Теперь не знаете, а здесь, Бог даст, узнаете". Эти давалось понять, что в общем ответ признан удовлетворительным. Колкое замечание о незнании отвечающим "таких-то и таких статей", остроумно-самодовольные насмешки над учениками и т.д. отнюдь не допускались в замечаниях Горского на промахи отвечающего. Ответ признавался лучшим, если каждое точное выражение в нем имело для себя основание, критически осмысленное отвечающим».[23]

Поступив в Академию, попав в незнакомую обстановку, студенты постепенно присматривались к новым порядкам и лицам. И был весьма заметен между профессорами Александр Васильевич Горский. Его чаще всего видели студенты в библиотеке, учебной аудитории и у него на квартире.

Немного устроившись и осмотревшись, все только поступившие в Академию студенты шли в библиотеку получать книги. Вот как описывает процесс выдачи учебников студентам Н.П. Гиляров-Платонов: «Зовут в библиотеку получать книги, какие пожелаем для самообразования, а учебники – обязательно. Из последних некоторые пользуются незавидною привилегиею быть не развернутыми ни разу до окончания курса, но библиотекарь, Александр Васильевич, откладывал их всякому, с улыбкою, впрочем, говорившею: "Конечно, вы книги не развернете, но должны взять"».[24]

Часто видели студенты Горского молящимся за богослужением в академическом зале, где совершались всенощное бдение и некоторые другие службы Великим постом, или в Трапезном храме Лавры за Божественной Литургией. Все церковные службы посещал Горский неотступно. Благоговейно молился он, исполняя положенные обряды. Так шествие профессоров для целования Евангелия на Всенощном бдении «обыкновенно открывал  Александр Васильевич быстрым шагом, со сложенными на груди руками (его любимая манера ходить и стоять в церкви). Пример его, несомненно, благотворно действовал на большинство студентов».[25]

На квартире Горского, куда ходили студенты по волновавшим их проблемам за советом к своему наставнику, их всегда поражала масса книг,[26] среди которых нельзя было развернуться. Эта обстановка вместе с известиями об усиленных занятиях Горского историей крайне благотворно действовали на учащуюся молодежь и побуждали ее обкладываться фолиантами, по примеру своего учителя засиживаться над книгами по ночам. На старшем курсе Академии студенты уже делались учениками Горского, слушали его лекции по церковной истории и писали ему сочинения.

Горский принадлежал к числу ревностных и опытных профессоров. Обязанный, особенно в первые годы своей педагогической деятельности, преподавать массу дисциплин, объединенных под именем церковной истории, он старался знакомить слушателей с наиболее главным и существенным. «Несмотря на сознание высокой важности и очевидной пользы от изучения церковной истории, Горский однако же, хорошо понимал, что достижение цели – серьезное знание этой науки – дело весьма трудное. Мысль о трудности изучения предмета побуждает его обращаться с различными замечаниями касательно этого предмета к своим слушателям. Он то разъясняет, в чем заключается эта трудность и от чего она зависит, то объявляет, что можно и чего нельзя достигнуть в изучении науки при ревностном занятии ею в Академии».[27] Понимая, какой широтой, необъятностью отличается наука церковно-историческая, каких трудов, сколько времени нужно на основательное ознакомление с ней, Горский не думал требовать от своих слушателей невозможного. «Верх желания для наставника – если он успеет возбудить в своих учениках любовь к науке и желание самому основательно изучать ее».[28] Это слова поистине опытного наставника, каким и был Горский. С ними наш ученый обращается к своим слушателям, и какой задушевностью, какой сердечной теплотой и дружественностью отзываются они в сердцах его учеников. Ради них, своих питомцев, неутомимый лектор приходил в аудиторию раньше других профессоров, «еще суще тьме», как тогда выражались.[29] Сами лекции он читал громко, внятно, местами, при изложении особенно трогательных мест из Священной истории, например жизни Иисуса Христа, голос его звучал с лирическим воодушевлением, и они всегда особенно нравились слушателям.[30] «Горский был из тех преподавателей высшей школы, которые владели вниманием аудитории и умели увлечь их слушателей, вместе с тем он был выдающимся воспитателем, пользовавшимся огромным нравственным влиянием на студенчество».[31] Некоторые студенты старательно и четко записывали эти лекции и читали за стенами Академии, чтобы «пробудить и разогреть религиозное чувство».[32]

Темы сочинений, которые давал Горский учащимся для научных исследований, касались вопросов общей церковной истории, и только некоторые из них имели задачу ознакомления студентов с русской историей. К этим исследованиям сам Горский относился серьезно и от студентов требовал труда и внимательного отношения к делу. Он указывал пособия, давал массу книг, заставлял по нескольку раз переделывать работу, помогал сам и часто своей рукой дополнял и исправлял студенческие работы. К экзаменам перед Рождеством или летней вакацией Горский представлял какой-нибудь один отдел истории и нередко давал собственные записки или указывал нужные книги. Архиепископ Алексий Лавров-Платонов, один из учеников Горского, ставший профессором церковного права в Академии, рисует следующий образ своего знаменитого учителя: «Он учил нас трояким способом: всех вообще на кафедре, увлекая нас своими глубокими изысканиями, историческими картинами, блестящими характеристиками отцов и учителей Церкви, затем он всех же нас учил на другой своей кафедре –  в библиотеке. Это тоже драгоценнейшие для нас его лекции, коими он вводил нас в полное обладание литературою предмета. Но были еще его лекции – lectiones privatissimae (лекции сугубо частные – лат.) – домашние. На эти лекции иногда он призывал нас поодиночке, по поводу прочитанных им наших рассуждений или для сообщения своих мыслей относительно данной темы».[33]

Как профессор Горский был подчинен ректору, конференции Академии и власти правящего архиерея. Эта цензура не была формальностью. Как ректор, так и митрополит Московский просматривали лекции, конспекты и темы. Не спасали даже личные связи. Так друг Горского Ректор Московской Духовной Академии архимандрит Филарет Гумилевский прямо писал ему: «Получил и читал твой конспект. Признаюсь тебе, что хочу воспользоваться данным тобою правом –  исправить, что нужно будет исправить. Поправки мои отнесутся именно до замечаний о церковно-библейской истории. При свидании объясню причину, почему и что мне хотелось бы изменить в конспекте твоем.[34]

Кроме цензуры ректора, самой ответственной была цензура митрополита Московского Филарета, которому преподаватели Академии каждый год через конференцию предоставляли краткие записки о том, что они прочитали за это время студентам. Кроме того, святитель Филарет нередко требовал для просмотра и сами тетрадки с лекциями. Так, в свое время архимандрит Алексий Ржаницын, ректор Академии писал Горскому: «Записки ваши и прочих я утащил из Москвы. Владыка собирался их смотреть, но ничего не смотрел, а я, во избежание чего-либо нового, почел за лучшее, ни говоря ни слова, увести их, куда следует».[35] Из писем архимандрита Филарета Гумилевского видно, что он давал советы Горскому, как правильно излагать свои мысли в подаваемых на цензуру записках, как вести беседу с митрополитом на экзаменах, которые тогда были экзаменами не только для студентов, а в большей степени для самих профессоров. «Мне кажется, – писал ректор архимандрит Филарет Александру Васильевичу, – что если ваш опыт на беду составлен будет не вовсе по его мыслям, то вы тем вызовете его на бой открытый и без нужды растрогаете его вспыльчивый характер. Надобно наперед узнать его мысли... Не надобно силой настаивать. Это сочтут за упорство, за действие своеволия – и сочтут, может быть, справедливо. Тогда (чего сохрани Бог) и хорошее назовут нехорошим. Зачем же перед ним и настаивать на своем? Я и после могу сделать то же, что теперь защищаю слегка, когда т.е. мысль моя свята. И меня никто не укорит за это. Я поступаю по убеждениям совести».[36] Однако советы и указания друга не предотвратили «открытого боя» между Горским и митрополитом Филаретом на публичном экзамене 2 июля 1837 года, когда у них зашел оживленный спор о правильности некоторых положений по предмету лекций, которые предоставил Александр Васильевич на суд владыке. Подробное описание этого случая записано в дневнике Горского.[37] Это столкновение подтверждает ту мысль, что контроль митрополита Филарета над профессорами и их деятельностью был очень строгий.[38]

Но требовательный и строгий святитель Филарет уже тогда уважал Горского, доверял ему, ценил его труды и знания, выделяя его среди других педагогов. 19 января 1837 года Горский был возведен в экстраординарного профессора, а 9 сентября 1839 года стал ординарным профессором Московской Духовной Академии.

§ 3. Идеальный библиотекарь

Одаренный профессор с каждым годом получал все более ответственные должности, совмещая их с прежними обязанностями. Так начальство назначило его 11 октября 1842 года библиотекарем Академии. В этом звании он проработал двадцать лет, положив множество трудов для ее процветания.

Хорошо знакомый с нуждами библиотеки Горский в качестве ее начальника взялся с особым рвением заботиться о пополнении фондов. Он выписывал массу книг, самых нужных и редких. Благодаря Горскому академическая библиотека значительно увеличилась приобретением книг богословского и исторического содержания. Все лучшее, что выходило по истории за границей, все, что издавалось в России, обязательно поступало в библиотеку.[39] Поэтому самыми богатыми в библиотеке стали фонды с собранием богословских и исторических книг. При этом каждая из вновь поступивших книг, не только исторических, но и по другим наукам, всегда внимательно прочитывалась Горским. Он даже имел обычай оставлять на этих книгах критические замечания, которыми были испещрены и книги его собственной библиотеки.[40]

При Горском академическая библиотека постоянно обогащалась и новыми вкладами из числа пожертвованных в нее собраний из частных библиотек. К примеру, по его указанию в 1847 году была дешево куплена наиболее ценная часть библиотеки умершего в 1842 году архиепископа Тобольского Афанасия Протопопова.[41]

Драгоценным приобретением для Академии стала передача главнейших рукописей библиотеки Иосифо-Волоколамского монастыря, поступивших в библиотеку по ходатайству Горского. В марте 1859 года он обратился к митрополиту Московскому Филарету с представлением, в котором, указав на примеры передачи библиотеки новгородского Софийского собора в Петербургскую Духовную Академию, а библиотеки Соловецкого монастыря в Академию Казанскую, «просил митрополита в видах "пользы для духовной учености" передать в собственность Академии собрание рукописей иосифова монастыря, "для обители в настоящее время безнужное и к употреблению на пользу церкви и науки, по отдаленности места малодоступное"». Митрополит на представлении написал: «для достижения по сему полезного употребления рукописей иосифова монастыря принять следующие меры: 1) составить комитет из настоятеля иосифова монастыря, из одного лица от Академии и из одного же лица епархиального ведомства; 2) комитет сей извлечет из списка рукописей иосифовой библиотеки те, которые с пользою могут быть перенесены в академическую библиотеку, не касаясь впрочем рукописей, которые по особенным причинам лучше оставить в монастыре (разумеет собственноручно написанные преп. Иосифом) и не назначая без нужды к перенесению таких рукописей, которые для Академии незначительны, а в монастыре могут иметь назидательное употребление; 3) консистория даст мнение об уступке, а конференция о принятии; 4) для исполнения сего воспользоваться вакационным в Академии временем».[42]  Членом комитета от Академии был назначен сам Горский, который всю вакацию 1859 года провел в Иосифо-Волоцком монастыре и из числа рукописей отобрал для академической библиотеки 236 единиц, которые в конце сентября того же года были приняты в Академию. Среди них поступили три рукописи на пергаменте: Евангелие в лист XIV века, Октоих  XIV века и Стихирарь. Из рукописей, написанных на бумаге, поступили среди прочих: Пятикнижие 1494 года, 4 экземпляра Евангелия XV века и 9 экземпляров XVI века, 6 экземпляров Апостола, из них один – XV века, остальные – XVI века, 7 служебников XVI века, несколько служебных Миней, следованной Псалтири, Ирмологиона, Канонника, Устава церковного (Типикона), служб святым, Часослова – все XVI века, три Требника XV века, писания отеческие в сборниках, всего 59 экземпляров, из них три – XV века, остальные – XVI века, поучения воскресные и праздничные XIV века, несколько экземпляров Четьих миней и житий русских святых XVI века.[43]     

В 1861-1863 годах по ходатайству митрополита Филарета с разрешения  Синода поступили в Московскую Духовную Академию дублеты некоторых старопечатных книг из библиотеки Московской синодальной типографии. Дело было также начато профессором Горским по поводу возникшего предложения передать эти дублеты в открывавшуюся тогда Московскую публичную библиотеку. Из старопечатных книг Горский избрал и представил в Академию 151, кроме того, 6 книг гражданской печати и 18 мелких брошюр, содержавших различные манифесты, объявления, увещания и указы. Книги – преимущественно богослужебные и почти все относятся к XVII веку, за исключением первой печатной книги в России – Московского Апостола 1564 года, Евангелия, изданного в Угровлахии в 1512 году, Скориннинской книги царств 1518 года, Октоиха 1594 года, Триоди Постной 1590 года, Триоди Цветной 1594 года, Маргарита (содержит избранные поучения святителя Иоанна Златоуста) Острожского издания 1596 года и Катехизиса на польском языке 1562 года.[44]

После открытия в 1854 году в Московской Духовной Академии миссионерского отделения для преподавания истории русского раскола и полемики против него, стали поступать в академическую библиотеку, по распоряжению митрополита Филарета в качестве пособия при изучении этого предмета старопечатные книги и преимущественно рукописные сочинения старообрядцев. В 1854 году по инициативе Горского, вследствие ходатайства митрополита Филарета перед Синодом в академическую библиотеку из Московской Синодальной библиотеки и из Московской Духовной консистории были переданы отобранные у старообрядцев старопечатные книги в количестве 224 единиц и 240 рукописей.

Из книг особенно ценными являются: Евангелие, напечатанное в Москве в XVI веке, видимо Иваном Федоровым, Кутеинское Евангелие 1561 года, Виленское юсовое Евангелие 1600 года, два Виленских Апостола 1575 и 1576 годов, две Псалтири XVI века, Служебник Виленский XVI века, Требники, Часословы, Уставы церковные, Октоихи, Триоди, Канноники, Прологи, Отечники, служебные Минеи –  большей частью XVIII века, Катехизис Великий, перепечатанный в Гродно с издания 1627 года, «Кириллова книга», «Книга о вере», «Собрание краткое науки об артикулах веры», «История об отцах и страдальцах соловецких» и другие.

Из рукописей особо важные: помимо богослужебных книг XVI и XVII  веков; «Разглагольствие Никона патриарха с Павлом коломенским» – нового письма, «Виноград Российский», «Поморские ответы», «Рассуждение о браке», беспоповщинские Требники с чином крещения и исповеди, «Рассуждение о таинствах», «Сказание о картофии», «Сказание о лестовке», значительное число сборников XVII и XVIII веков, преимущественно полемического содержания, стихотворения старообрядцев, письма, картины и т.п.[45] 

Как видно, своими трудами и заботами Горский сильно способствовал обогащению академической библиотеки. Но Александр Васильевич не только собирал книги, но знал и любил их. Не даром большая часть книг академической библиотеки наполнена его пометками. И когда у Горского спрашивали одну книгу по какому-нибудь вопросу, он доставал и выкладывал изумленному читателю десятки, указывал нужные листы и страницы. Он был идеальный библиотекарь. В то время академическая библиотека не имела ни печатных, ни карточных каталогов, и очень бедна была справочными пособиями. Библиотекарь заменял эти пособия и каталоги, потому что знал книги не только по названию, но и по содержанию. Обязанность библиотекаря портит обычно его нервы и настроение, приучает смотреть как на врагов на осаждающую его толпу и сообразно с этим обращаться с посетителями. Александр Васильевич был библиотекарь в высшей степени благодушный и предупредительный. Он не отказывался идти за книгами ни днем, ни ночью. И даже в вечернюю и ночную пору Горский ходил в библиотеку из предосторожности без огня и отыскивал нужные книги ощупью. Свои библиотекарские обязанности он понимал очень широко. Он не только подыскивал требуемые книги, но и рекомендовал их на темы по всем предметам. Кроме академической, лаврской, синодальной библиотек Горский был знаком с другими библиотеками и архивами Москвы и окрестностей, отовсюду черпая новые знания.

Любопытно и заслуживает внимания следующее обстоятельство. Горский редко и мало выезжал за пределы Московской губернии, но знал и интересовался тем, что происходит и в отдаленных уголках России, и во всем  Православном мире. Он пользовался каждым случаем, чтобы пополнить и освежить свои знания, и для этого постоянно вел переписку с учеными, которые  были прежде его учениками.

Зарождение такого общения всегда начиналось еще в Академии. Читая в аудитории лекцию о каком-нибудь интересном, но малоисследованном вопросе, Горский выражал желание получить о нем впоследствии более обстоятельные сведения, и студенты всегда об этом помнили. В конце года и курса Александр Васильевич делал несколько замечаний о самостоятельном занятии церковной историей и просил слушателей сообщать ему все интересное по этому предмету, что они узнают. И благодарные ученики стремились помочь своему профессору. К примеру, 26 июля 1850 года бывший студент Горского Николай Неводчиков писал ему из Одессы о примирении Константинопольской Церкви с Церковью королевства Греческого и добавлял: «Надеюсь сим известием вас порадовать, а вместе отчасти исполнить обязательство, вам данное мною по окончании курса и доселе лежащее на совести моей. Даст Бог, со временем и более оправдаюсь перед моим незабвенным наставником».[46]

Обширная переписка показывает, что подобные сведения Горский получал со всех концов России. На местах своей службы его ученики просматривали интересовавшие их наставника книги и рукописи. Собирали местные предания, описывали внешний вид городов и местечек, характер и обычаи жителей. Свои наблюдения они сообщали в Академию Александру Васильевичу. Бывшие воспитанники Горского пользовались всякими удобными случаями, чтобы поделиться с ним своими наблюдениями и изысканиями. И когда отправлялся выпускник Академии, новый кандидат богословия на место своей службы, Горский поручал ему по дороге сделать для него нужные справки в книгах или рукописях. Устроившись на местах службы, ученики охотно исполняли просьбы и поручения своего профессора, сообщая другим о его желании быть в курсе дел. Так начиналась ученая переписка. Через нее Горский, живя в Лавре, знал, что делается в разных городах России, наводил справки в отдаленных губернских и консисторских архивах.

Отовсюду: из Тобольска, из Вятки, из Вологды, Перми, Казани, Могилева, Суздаля – со всех просторов необъятной России летели в Лавру новости о Православии на Руси и на Востоке, ценные материалы из местных архивов, описания редких рукописей и многое, многое другое, столь необходимое талантливому историку в его повседневной работе. Ученики  Горского были скромными учеными, хотя с сильной научной подготовкой и опытностью, которую получили за годы учебы в Московской Духовной Академии у своего душевного и высокодаровитого наставника.

Горский всегда пользовался всяким удобным случаем, чтобы получить сведения по интересующим его вопросам, просил своих учеников сделать выписку, прислать нужную и интересную книгу. С их-то помощью постепенно расширял круг своих знаний Александр Васильевич. Он прекрасно изучил академическую и другие известные и доступные библиотеки, а выписки, справки и нужные книги часто получал из разных мест России. Но беседа с одними «мертвыми друзьями» не могла утолить его жажды знания. Горский любил и умел вести занимательные беседы с учеными и этим освежал себя после тяжелой, пыльной и трудной работы над источниками. Так он постоянно, без усталости, собирал знания, чтобы потом полной рукой их раздавать и расточать другим.