Содержание

Глава I. Под грозящим жезлом скромности

«Я воспитан под грозящим жезлом скромности…»[1]

§ 1. «Не красна изба углами…»

Родители Александра Васильевича Горского – Василий Сергеевич и Ольга Косминична, коренные костромичи, происходили из духовного звания. Василий Сергеевич – сын псаломщика, или, просто дьячка Успенского городского собора Костромы. Ольга Косминична, в девичестве Соколова – дочь протоиерея при Иоанно-Златоустовской Церкви. В Костроме родители А.В. Горского получили первоначальное образование.

Так Василий Сергеевич Горский сначала обучался в духовном училище, потом продолжил учебу в Костромской  духовной семинарии, где закончил весьма успешно философский класс. Вскоре он, как подающий большие надежды, по назначению семинарского начальства и с утверждения правящего архиерея Костромской епархии преосвященного Евгения (Романова), отправился «для усовершенствования в познании высших наук и образования к учительским должностям» в Троицкую лаврскую семинарию.[2] Проучившись в ней четыре года, окончив полный курс наук, молодой учитель вернулся в 1807 году в Кострому, где в семинарии занял кафедру российской словесности и красноречия. И примерно через три года, очевидно в 1810 году, Василий Сергеевич Горский заключил брак с Ольгой Косминичной Соколовой –  дочерью видного костромского протоиерея. Два первых года совместной жизни супруги жили на квартире тестя Василия Сергеевича. Когда же в Успенском Костромском Соборе освободилось место священника, В.С. Горский устроился в причт и перешел на собственную квартиру в церковном доме, где жили все клирики собора. Тогда же он оставил свою учительскую должность в семинарии и стал смотрителем в духовном училище, которое размещалось недалеко от собора.

Первым ребенком в семье Горских и стал Александр Васильевич. Он родился 16 августа 1812 года,[3] в самый разгар Отечественной войны с Наполеоном. Затем родились дочь Юлия и сын Владимир. Все трое были не намного старше один другого, разница была в два года между каждым. Таким юным и, по тогдашним меркам, небольшим семейством и зажили Горские в тихой Костроме.

Благодаря ревностному труду главы семейства – Василия Сергеевича, совмещавшего должность смотрителя духовного училища, с преподаванием уроков в семье губернатора и дворянских домах, доставлявших больше материальных средств, чем училищная служба, достаток в семье имелся не малый. Вознаграждение, получаемое главой семейства, давало возможность жить безбедно, а при умении таких хозяев, как Василий Сергеевич и Ольга Косминична иной раз и ограничить себя, соблюдая должную экономию, прокормиться было и вовсе легко. Мудрым советом звучат слова Василия Сергеевича помнить и держаться в жизни того правила, что «благоразумная хозяйственность, чуждая скупости и незнакомая с расточительностью, и при посредственных доходах может устроить самое богатое довольство».[4] Это ценное убеждение появилось не путем арифметических соображений и выкладок, а вынесено прямо из самой действительности, проверено самой жизнью.

Недолго занимал свою должность смотрителя духовного училища Василий Сергеевич: в 1815 году он принял сан священника и был определен к Успенскому Костромскому Собору, в ту пору еще не бывшим кафедральным. После этого радостного для всей семьи события, жизнь Горских стала еще более спокойной и размеренной. Их дом находился на самом краю высокого берега Волги. Это было двухэтажное белое здание с зеленой лужайкой. В бельэтаже светлая, просторная квартира соборного священника, а потом протоиерея Василия Горского. Три большие комнаты, чистые обои, сосновые, выскобленные полы, устланные различными ковриками и половиками, по стенам стоит старинная мебель – тяжелые, из дерева стулья, массивные кресла, диван, перед ним круглый стол с узорчатой льняной салфеткой, собственного выбора на торгу Ольги Косминичны, на окнах стоят горшки с цветами.[5] Везде все прибрано, все на своем месте. Приятно находиться в такой квартире. На широком дворе, у протоиерея Василия полный хозяйственный инвентарь – сарай, погреба. Все свидетельствовало о благосостоянии дома и его хозяев.

Как видим, по пословице «не красна изба углами, красна пирогами», в доме Василия Сергеевича Горского все было красно и хорошо. Хороши были, прежде всего, сами хозяева. Оба они были люди глубоко религиозные, в особенности Василий Сергеевич. Он никогда не пропускал церковной службы и сильно тосковал, если по различным причинам ему не удавалось присутствовать на богослужении. Еще одной чертой его религиозности являлось всецелое упование на Бога и полная покорность Его воле. Из уст отца семейства Горских исходят слова, свидетельствующие о его истинном благочестии: "так угодно провидению", "все от Бога", "Божие благословение", "Господь знает", "Господь благопоспешит".[6] Супруги Горские всегда умели сочувствовать горю и радости человека и всегда были готовы помочь и услужить всякому. Замечательный у обоих ум, не какой-нибудь книжный, фарисейский, а природный, с элементами здравой рассудительности, был вершиной положительных качеств их добрых и искренних характеров. Не даром многие в Костроме по семейным делам и проблемам за советом обыкновенно обращались к Василию Сергеевичу.

В домашних порядках Горских все было патриархально, просто. Протоиерей  Василий закономерно являлся главой дома, лицом, около которого группировались и сами члены семейства, и все интересы их. Все шло с разрешения отца Василия, с его благословения и непререкаемого авторитета. Свое главенствующее положение он никому никогда не навязывал, но в семье все одинаково хорошо его чувствовали и понимали. При всем этом отношение главы семьи к супруге и детям не походили на домостроевские. Да и невозможны были такие отношения при доброте и мягкости отца Василия и при твердости характера Ольги  Косминичны. Такая редкая гармония обоих супругов достигалась тем, что на семейную жизнь они смотрели как на особое дело Божие, утверждаемое каждым на созидание свое ко благу ближних. Поэтому во взаимоотношениях, в атмосфере семейной жизни у них выходила такая простота, чинность и торжественность во всем. И если рассмотреть их семейные праздники, то это будут памятные дни церковного календаря: 14 марта – день празднования Федоровской иконы Божией Матери, 8 июля – память Федора Стратилата, Успение, Рождество, Пасха, именины родителей и детей. И это не обычные, как у остальных праздники – пиршества и веселье, а дни тихой радости, времяпрепровождение в обществе родных и знакомых, скорее именно во славу Божию, чем ради разгула и немерного удовольствия. Справлялись такие духовные торжества всегда с особым умилением. Храмовый праздник Федоровской иконы Божией Матери, начинался с торжественного богослужения в кафедральном соборе, настоятелем которого являлся протоиерей Василий Горский. Утром к отцу Василию всегда приезжал правящий архиерей, всегда приглашаемый на этот день, а оттуда, торжественными проводами владыка с настоятелем отправлялись служить Литургию в собор.[7] После службы обычно устраивалась в доме Горских для почетных гостей обильная трапеза.[8] Присутствовали архиерей, губернатор, предводитель дворянства, купеческий голова и уважаемое духовенство. Когда же эта официальная часть заканчивалась, начиналось торжество домашнее, семейное. Являлись все родные, которых было в Костроме у Василия Сергеевича немало, и оставались до вечера. В дни постов ничто не нарушало их святость. Все члены семьи Горского неотлагательно посещали богослужения, относясь в эти дни к молениям с особым усердием. Все посторонние дела откладывались в сторону, нельзя было тревожить себя ничем, даже письмами и визитами родственников. Словом, порядок во всем – именно в таком духе строилась вся жизнь в семье протоиерея Василия Горского, который справедливо считал, что без надлежащего благочиния не существует счастливо ни одна семья и ни один дом.

В таких семейных условиях и такой обстановке протекли детские годы будущего историка Александра Васильевича Горского – Сашеньки, как всегда звали его родители. Воспитывался он «под грозящим жезлом скромности»; рука отеческой попечительности, всегда опасливой, лелеяла его и в тоже время ковала тяжелые оковы, которые потом глубоко заросли в его душу.[9]  Относительно начального своего образования Горский так записал в своем дневнике: «Мое домашнее образование было недолговременно; я скоро понимал, что мне передавали, но, не осуждая моих воспитателей, скажу, что передавали мне пищу не в том виде, в каком требовалось по моим способностям; они держались того застарелого правила: учи, что тебе дано, после подумаешь о том, что выучил».[10] Учителя не понимали Сашу, видно не понимая при этом саму труднейшую науку воспитания. Впоследствии Горский сокрушался от мысли, что наставники не постарались основать его нравственность на его собственных чувствах, не постарались раскрыть ему веру в Бога и Его святую религию; веру, которая должна было стать плодом его личных переживаний, а не   механически взятым со стороны результатом неустанной зубрежки.[11] В таком положении вещей не стоит винить родителей Саши, это скорее было влияние духа Александровской эпохи, когда главным и почти единственным методом воспитания было образование чувства строжайшей подзаконности, основывающейся не на любви сердца, а на страхе и боли наказаний. С сокрушением вспоминает Александр Васильевич это время становления своего характера: «Бедно было образование моего умишка, еще беднее – моего сердца; это дитя ни в чем кажется и не обнаруживало себя, как только в моем слабодушии; его и забыли».[12] Для чистой и ранимой души Сашеньки было настоящим испытанием переносить все эти неразрешимые тяготы, внутренние душевные боли и личные переживания. Горский впоследствии отзывался о своем детстве как о времени ничем не примечательном, лишенном всяких удовольствий: «Таким образом лета моего детства текли тихо, скромно, мертво, меня не выводили ни в какое общество, а дома я жил всегда со взрослыми, и будучи отдален от шалунов, я мало и шалил, кажется никогда не резвился; словом, до поступления в училище  я жил как монастырка в своей келье».[13]

В возрасте восьми лет Сашу отдали в Костромское духовное училище, где он, при помощи отца, довольно хорошо учился. Его высоко ценили товарищи и особенно хвалили за скромность. Затем, пройдя шестилетний курс в училище, Горский перешел в Костромскую духовную семинарию. 

§ 2. В святилище русской богословской науки

 «Новая эпоха моей жизни –

поступление в Академию».[14]

Шли один за другим годы. Горский был уже на философском отделении и держал перед летней вакацией экзамен, готовясь перейти на богословский курс. Но весной 1828 года жизнь юного философа Александра Горского приняла совершенно иной поворот, к полной неожиданности для его родителей и него самого. Вопреки семинарским порядкам, он прямо из философского класса, минуя богословский, назначен был для продолжения образования  в Московскую Духовную Академию.

Дело было в том, что 1828 год в Московской Академии был "курсовым", то есть таким, когда студенты, заканчивая обучение, покидали Духовную школу, а другие в нее поступали. Академическое Правление, проявляя заботу о наборе новых слушателей, на своем собрании постановило: «1) Для составления будущего учебного курса вытребовать пятьдесят воспитанников из семинарий Московского и Казанского округов; 2) Препроводить таковое распоряжение Академического Правления Комиссии Духовных Училищ на утверждение, представив в тоже время на ее благоусмотрение мнение Академического Правления о том, чтобы при истребовании из упомянутых семинарий воспитанников дозволить семинарским правлениям избирать на сей предмет учеников из среднего отделения, буде в высшем не найдутся ученики к тому способные».[15] Седьмого июля 1828 года от Комиссии Духовных Училищ последовало в Академию на постановление Правления согласие, в силу чего от Академии было сделано по семинариям соответствующее распоряжение и определено, чтобы выбор воспитанников в состав Академического курса в семинариях: Рязанской, Тульской, Ярославской и Костромской поручить назначенным туда ревизорам. Ревизором Костромской духовной семинарии был назначен бакалавр Академии иеромонах Афанасий Дроздов (впоследствии архиепископ Астраханский и Енотаевский).

Прибыв в семинарию 11 июля, ревизор в течение недели до 18 числа выполнил главное свое дело. Он отрапортовал в Академию, что он произвел внутренние и публичные испытания воспитанников, рассмотрел их сочинения, ознакомился с воспитательной и экономической частями семинарии, сделав необходимые замечания и распоряжения. Именно на этих экзаменах иеромонах Афанасий и заметил выдающиеся способности ученика Александра Горского. Самому ревизору Горский отвечал четыре раза: 11 июля по греческому языку, 12-го – по философии, 13-го – по математике, 14-го – на публичном экзамене. Отвечал он всегда так удачно, что после окончания экзаменов в разрядном списке был указан первым. Когда же в богословском классе не оказалось достойных для перевода в Академию учеников, выбор ревизора пал на Горского. Правда, в августе Семинарское Правление предлагало к переводу в Академию еще двух воспитанников, только предшествующего выпуска, но это прошение в Академии было отклонено. Таким образом, Александру Васильевичу выпал счастливый жребий одному представлять Костромскую семинарию на вступительных экзаменах в Московской Духовной Академии.

Узнав о своем зачислении, Горский, не совсем осознавая важности произошедшего, как и все молодые люди его возраста, воспринял это известие легкомысленно и самонадеянно. Он предался мечтаниям об академической жизни, как пойдет она, как он будет принят в Академию. Зато удивлению и душевным переживаниям родителей Горского не было конца. Ведь их сын был еще слишком молод, духовные силы и нравственные качества его еще не вполне окрепли, а тут его посылают в Московскую Академию, в святилище русской богословской науки, где он должен будет подвергнуться вступительным экзаменам. Но не таким испытаниям как в родной семинарии – в присутствии знакомых преподавателей, а серьезной проверке полученных знаний перед целым сонмом маститых ученых профессоров по всем правилам строгости. И не так беспокоил родителей отъезд Сашеньки за сотни верст от дома, когда он дальше Костромы никуда не выезжал, как предстоящая жизнь сына  в новой среде, в новой обстановке. И ко всегдашней попечительности о детях прибавлялась Горским новая тяжелая забота – отправить в Академию старшего сына.

Месяц летних каникул, полагавшийся семинаристам, прошел для родителей Горского весь в заботах. И вот в середине августа, подготовив в семинарии все необходимые документы, нарядившись в новый, выданный от семинарии костюм: суконный сюртук, казинетовые брюки, белую на шею косынку, сапоги и картуз, отправился Александр Васильевич в путь.

Горский прибыл в Академию один. Ждать экзаменов пришлось недолго. К 15 августа все абитуриенты по распоряжению Академического Правления должны были быть уже на месте, а 18 августа начались вступительные экзамены. Первый экзамен состоялся по латинскому языку, тема рассуждения звучала так: «Num racio, quae Lux veritatis et dux vitae nuncupari solet, hominem ad veram sui destinationem perducere queat?» Потом 20 числа, был экзамен по богословию (которого Горский в семинарии не успел изучить), 21 числа было дано сочинение по русскому языку на тему: «Что значат и чем между собой различаются человек плотский, душевный и духовный?»[16] В последующие три дня проходили испытания по философии, греческому и еврейскому языкам. На всех экзаменах присутствовали все члены Правления – всего семь человек. С честью выдержал эти серьезные испытания молодой Александр Горский, и оказался в числе принятых в Московскую Духовную Академию студентов.

В Академии преподавал земляк протоиерея Василия Горского профессор философии Федор Александрович Голубинский. Его доброму вниманию и надзору и поручил заботливый отец своего шестнадцатилетнего сына. Василий Сергеевич пишет другу-профессору «Высокопреподобнейший отец, неизменный благодетель! Федор Александрович! Через двадцать один год с тем единственно ехал я в Лавру, чтоб лично поручить Вашему отеческому покровительству незрелого сына: между тем Вы видите его без меня: – и первый взор Ваш ясно проникает, как рано молодое деревцо с отечественного грунта пересажено в вертоград, требующий и возмужалости и крепости. Так суждено начальством, так угодно провидению! Не смею пререкать ни тому, ни другому. Но я до тех пор устрашался за сына моего предлежащего ему поприща, доколе не успокоил себя мыслию, что в Вашем Высокопреподобии буду иметь искусившегося попремногу путеводителя. Добротою сердца Вашего умоляю Вас принять неопытность в Ваше опытнейшее водительство. Полной вашей воле вверяя участь сына, я не сомневаюсь в его счастии и моем спокойствии.  Не исчисляю нужды, его ожидающие, потому, что оставляю его в безусловной его к Вам преданности. Ваше слово, Ваш взор, Ваше желание, Ваша мысль – для него правило. Среди множества Ваших занятий не отрекитесь осчастливить его Вашим бесценным для него вниманием. Все то признаю я для него полезным и нужным, и священным, что Вы ему назначите, что Вы от него потребуете. Вот чем ограничиваю мою всепокорнейшую до вас просьбу. Не более осмелился я желать от Вас и беспокоить Вас при личном моем свидании».[17] Это письмо очень важно как документ, установивший будущие отношения студента Горского со знаменитым профессором. И Федор Алексеевич в продолжение всей учебы Горского в Академии был настолько к нему добр, что всегда помогал и в учении, и советом, и наставлениями. Радушно принимал в своем доме и знакомил с нужными людьми. Видя такое теплое, отеческое расположение к их сыну, родители Горского в письмах глубоко благодарили Голубинского за это внимание, а Ольга Косминична даже присылала его супруге сладкие гостинцы. 

Первые дни жизни Горского в Академии прошли быстро и незаметно. Но не сразу привык молодой студент к новой для него обстановке. «Сначала я и здесь держался той нитки, которой конец был крепко привязан к Костроме, довольно прошло времени, доколе меня не вывели на круг более просторный и более свободной деятельности; всякий шаг я делал с робостью; несколько ободряло меня то, что я имел здесь людей ко мне благорасположенных и между начальниками и между студентами»,[18] – записал Горский в дневнике о времени своего первоначального пребывания в Академии.

Как старательный студент, свое академическое образование Горский начал с ревностного изучения наук. Внимательно слушал он профессоров и «почти никогда не оставался в номере на время лекций».[19] В то время академическая наука только начинала самостоятельно развиваться,[20] а наставники были все еще стеснены рекомендованными им учебниками и нередко строгой цензурой митрополита Московского Филарета (Дроздова). Но многие преподаватели старались заинтересовать студентов, составляя собственные записки, пользуясь лучшими, только выпущенными пособиями. Особенно охотно слушали студенты лекции                Ф.А. Голубинского. Горский же настолько полюбил историю философии, что буквально записывал профессора слово в слово. Другим его любимым предметом была всеобщая гражданская история. Ее читал бакалавр Ф.А. Терновский-Платонов, который увлекательно и красноречиво излагал свой предмет.[21] Он старался глубже взглянуть на рассматриваемую проблему, основательнее раскрыть причины различных исторических событий. Именно эту особенность подметил Горский и увлекся лекциями талантливого бакалавра. Александр Васильевич не только старательно конспектировал их, но и повторял взгляды Терновского-Платонова в своих студенческих сочинениях.

Ревностно трудился молодой студент.  Но рано, на два года раньше обычного срока, поступив в Академию, с неполным даже запасом семинарских знаний, Горский не сразу проявил себя. «И в Академии Горскому учиться было сперва нелегко. Он ведь  вовсе не изучал богословия в семинарии и должен был изучать в первый раз то, что другие учили уже во второй».[22] Характерны и оценки, выставлявшиеся за экзамены Горскому в первый год его обучения в стенах Московской Духовной Академии. На декабрьском экспромте (1828 года) по логике бакалавр Д. Новский написал только: «Есть нечто, что относится к делу», а профессор, читавший семестровое сочинение по философии, поданное в том же году, отметил: «Есть надежда». Особенно удалось Горскому майское (1829 года) сочинение по гражданской истории, написанное на тему «Какой из известных образов правления ближе природе, следовательно, лучше и употребительнее?».[23] Проверявший работу Терновский-Платонов похвалил автора и отметил высшим баллом: «По основательности мыслей, правильности расположений и довольной обработанности слога – рассуждение очень хорошее».[24]

Несмотря на трудности, первый год учения Горского закончился сравнительно успешно. Тогда каждый профессор составлял разрядный список по своему предмету, и после летних (июньских) экзаменов Александр Горский был записан: бакалавром гражданской истории – восьмым студентом с отметкой «отлично», у профессора греческого языка – вторым, в разрядном списке по немецкому языку – одиннадцатым, на частных испытаниях – шестым, на публичных – пятым.[25]

В следующем учебном году Горский добился более высоких результатов. Декабрьское (1829 года) сочинение по логике: «О суждениях здравого разума»,[26] хотя и было достаточно исправлено, но написано было довольно «основательно».[27] Сочинение по философии на тему: «Из начал философских какое можно вывести справедливое заключение о внутреннем после смерти состоянии той души, которая в течение настоящей жизни приобрела дурные наклонности», понравилось опекавшему Горского Ф.А. Голубинскому, который нашел здесь «слог чистый и живой».[28] Лучшими оказались снова сочинения по гражданской истории. Чтобы заинтересовать студентов предметом, Терновский-Платонов осенью 1829 года дал им тему: «К чему служит знание всеобщей гражданской истории для служителей Церкви?»[29] Горский увлекся вопросом, высказал в сочинении свои юношеские взгляды на значение истории и труд его был высоко оценен преподавателем: «И мысли и слог цветущи; несомненно, можно ожидать плода. Довольно изрядное рассуждение».[30] Также удалось Горскому и «Рассуждение о том, по каким причинам римляне обратились от республиканского правления к монархическому?»,[31] поданное в марте 1830 года.  «Рассуждение по основательности мыслей, правильности расположения их и обработанности слога – очень хорошее. Из многих исторических подробностей видна в сочинителе охота заниматься чтением книг исторических»,[32] – написал Терновский-Платонов и оценил работу высшим баллом. На это сочинение обратил внимание ректор, который отметил: «Встречаются нередко выражения, более свойственные красноречию, нежели истории».[33] После весенних испытаний 1830 года за успехи в сочинениях и науках Горский четвертым по успеваемости был переведен из низшего отделения Академии на высшее.[34] 

В то время в Академии на преподавание богословских предметов было обращено особое внимание. Догматическое богословие Горский слушал у ректора архимандрита Поликарпа (Гайтанникова), который составил подобие конспекта по своему предмету. В них богословские положения отец ректор подкреплял свидетельствами святых отцов Восточной Церкви, и этими выписками по очереди занимались студенты старшего курса.[35] Нравственное, полемическое и пастырское богословие читал инспектор Академии отец Евлампий. Конспекты его, растянутые, написанные тяжелым слогом, не нравились ни студентам, ни самому митрополиту Филарету, от которого преподаватель постоянно получал выговоры. По истолковательному богословию часто менялись бакалавры: отец Платон Казанский, отец Филарет Гумилевский и преподавание велось бессистемно, церковную словесность читал Андрей (Феогност) Лебедев. Но особенно незавидным было положение церковной истории. Бакалавры менялись два раза в год (среди них были Ф.А. Терновский-Платонов и отец Филарет Гумилевский). Отзывы современников об их преподавании различны. Так П.С Казанский говорил, что Терновский-Платонов за плохое преподавание церковной истории был переведен на гражданскую.[36] А вот талантливый отец Платон Казанский, по «своим побуждениям», за которые и пострадал, вместо церковной истории читал сочинения госпожи Гион, Юнга Шиллинга и других им подобных. А будущий известный историк Церкви отец Филарет Гумилевский (впоследствии архиепископ Черниговский) в начале своей ученой деятельности не мог еще ничего сделать важного для изучения науки истории, так как еще не обладал необходимыми для того знаниями и эрудицией.[37]

Первый год (1830) пребывания Горского на высшем отделении был годом холеры, эпидемия которой захлестнула даже Москву. Занятия в Академии были сокращены, студенты разместились просторнее, многие исповедались и причастились. Пользуясь свободным временем, Горский усиленно работал над сочинениями, но занятия эти вызвали глубокое беспокойство в Костроме. «Из прежнего твоего письма, –  писал ему отец 21 апреля 1831 года, –  приметно, что у тебя часов нет свободных, не только дней. Как и чем облегчить твои недосуги? Данные для рассуждений предложения, кажется, не так сухи, чтобы требовали слишком многого мозголому. Совет мой старинный и обыкновенный – громадой не удивишь, всего не выкопаешь».[38] Покорный обычно воли родителей, Горский на этот раз ослушался. Он продолжал усиленно заниматься. Две проповеди были особенно хороши, чему сердечно радовался и отец в Костроме. А сочинения: «О всеобщности проведения»,[39] «Разбор 103 псалма»,[40] «Рассуждение о том, нужно ли проповедникам Слова Божия заботиться о красоте своих поучений, и ежели нужно, то в какой степени»[41] и «Рассуждение о признаках времени скончания века»[42] – обширны, доказательны, написаны хорошим языком и удостоились похвалы профессоров и ректора. Но слабее других оказались сочинения будущего историка по самой истории. Рассуждения: «Как произошло то, что христианские писатели начали употреблять в своих сочинениях божества языческие и можно ли сие употреблять?»[43] и «Почему во времена Иисуса Христа и Апостолов было более, нежели прежде и после, бесноватых?»[44] – (это последнее сочинение подано 5 июня 1832 года) ригористичны, написаны не совсем ясно и определенно.[45] Этими работами и закончились академические труды Горского студента. Курсовые, то есть выпускные работы тогда еще не писали, а из семестровых сочинений выбирались начальством лучшие и отсылались в Синод. Таким образом, учеба Александра Васильевича в Академии завершилась.

В итоговом аттестате Горского сделаны следующие отметки: «в науках богословских, философских, в словесности церковной и всеобщей, в истории церковной и гражданской на окончательном испытании оказался успевшим отлично хорошо; в языках: еврейском, греческом, немецком и французском – очень хорошо, – при способностях отлично хороших, прилежании постоянном и поведении прилежном».[46] Таким образом, несмотря на определенные неудачи Горского в письменных работах по истории, по совокупности за свои сочинения и устные ответы на экзаменах он был удостоен степени магистра и занял в разрядном списке окончивших Академию третье место. Два первых магистра: Тимофей (в монашестве Филофей) Успенский и Стефан Протопопов были оставлены бакалаврами при Академии. Горскому же по ходатайству Ф.А. Голубинского было предоставлено освободившееся место профессора церковной и гражданской истории в Московской духовной семинарии, где с 29 августа 1832 года и началась его служебная деятельность.

Александр Васильевич был ревностным студентом. Старательно посещал он лекции, внимательно прослушал полный  курс академических наук. Из Академии он вынес значительный запас знаний и привычку к труду, умение трудиться, умение пользоваться знаниями, тянуться к ним, мыслить, наблюдать, анализировать. Но что особенно важно, в Академии полюбил Горский науку, проникся особым уважением к знаниям. Свои взгляды он изложил в письме к Евсевию Орлинскому, своему товарищу по Академии, впоследствии архиепископу Могилевскому. Письмо это было написано, когда Горский был уже профессором Академии: «Кроме монашествующих, по семинариям, право, очень немногие имеют средства и охоту далее расширять область своих познаний, чем в какие пределы она была приведена в Академии. Сколько уносят с этого поля дорогих цветков вихри житейские? Сколько выходивших отсюда с богатыми надеждами остались неудовлетворенными, когда выходили из-под могучего влияния духа соревнования, которому негде развиться в тесном кружке семинарии. Право, друг мой, не знаю, не обманываю ли я себя, но мне кажется, что Академия наша немало трудится и немало поощряет к трудам, кажется гораздо более, чем семинария, какая бы она не была. Будь ты сам пламенный ревнитель трудов просвещения, будь ты сам здесь, я уверен, сердце твое еще бы более расширилось на деятельность. Каких трудов будет жалко, когда знаешь, что найдешь не одного, а нескольких людей с душой, которые поймут эти труды, воспользуются этим приобретением, передадут его другим, пойдут сами за этими открытиями к новым и сообщат их нам, когда мы уже, может быть, не в состоянии будем продолжать далее наши исследования? Утешаясь этой мыслью, усталая голова вновь приободряется, утомленная рука еще раз омокает перо, и труженик просвещения празднует всенощное бдение в честь истины. По этому-то преимуществу влияния Академии на ревность трудящихся желал бы, чтобы как можно скорее приютились под кровом ее люди многообещающие».[47]

§ 3. Бумага – верный друг, буквы – история сердца

В  Духовной Академии у Горского начали вырабатываться серьезные взгляды на жизнь, запросы, нравственный характер, во многом определившие его дальнейший жизненный путь. Юным шестнадцатилетним семинаристом, жившим в тихой, «монастырской» Костроме, поступил он в Московскую Духовную Академию, располагавшуюся в стенах Свято-Троицкой Сергиевой Лавры. Знакомство с новыми людьми и их влияние на мир его собственный и мир церковный глубоко тревожили и волновали душу молодого студента. «Душа, как воздух, вечно в движении, как море, вечно зыблется; каждые сутки – свой прилив и отлив чувствований. Каждое утро, едва открываю глаза мои, множество предметов, близ меня находящихся и отдаленных, относящихся к моему долгу или пользе, важных и незначительных, втесняются неудержимо в мою душу: это начало прилива! Он возрастает с течением дня; наконец вся пустота души наполняется; каждая сила ее – волею и неволею – набирается этой соленой морской воды досыта; душа чувствует свой груз, тяжесть и утомление; начинается отлив, – обратное стремление, возвращение к прежней точке своего существования; силы стягиваются к своему центру, запас собирается и разлагается, душа в покое отвне, – деятельна внутри»,[48] – так записал в своем дневнике Горский летом 1833 года. Опасное наступало время для него, пробуждалось самосознание, юноша нуждался в поддержке, сочувствии и духовном руководстве.

Большое участие в становлении Горского принимал Ф.А. Голубинский, «давая советы и наставления относительно занятий и письменных работ, путь ему показывал, в пути его предварял и на пути его поддерживал».[49] Но этого попечения для чуткой души Горского было недостаточно. Были у него друзья среди студентов, правда, очень немного. Даже студент Дмитрий Гумилевский (в монашестве Филарет), рекомендованный Ф.А. Голубинским, не сразу стал другом Горского. «Неясные, неопределенные черты души его не сделали на меня живого впечатления, потому я скоро мог отстать от него»,[50] и только впоследствии Александр Васильевич близко сошелся и подружился с отцом Филаретом. С однокурсником Иваном Ивановичем Смирновым, Горский делил все свободное от занятий время. Случались между друзьями ссоры, но они тут же мирились и продолжали по-ребячески резвиться. С этим своим товарищем и провел Горский первые два года в Академии. Потом               И.И. Смирнов окончил курс, и «я остался один, – записал в дневнике Горский, – и притом между людьми, с которыми кратчайших сношений не иметь не мог, оттого скука меня часто одолевала. Ненасытимый огонь пылал, пищи не было».[51]

Из этих личных свидетельств Горского видно, что в душе его происходило брожение. Он искал любви, сочувствия, дружбы. «Скучно одному: хотелось бы иметь поближе человека, который бы мог наполнить пустоту души. Мне ничего другого от него не хочется, как только того, чтобы он оживлял меня в часы уныния и душевной бездеятельности, чтобы был мне указателем во всех случаях моей душевной жизни, возбуждал, умерял, разогревал, охлаждал, когда нужно то и другое. Ненужно мне его остроумие, охота много говорить; нужно доброе сердце и опытность в делах сердца, простота, искренность. Я бы приходил к нему отдыхать, освежаться после пыльной работы. Мертвые друзья не всегда говорят на вопрос».[52]

И действительно, расставаясь с живыми друзьями, Горский обращается к «мертвым» – к книгам и ученым занятиям. Не имея возможности пересказать свои чувства в беседе с близкими людьми, он хочет изливать их «по крайней мере, через перо, через бумагу. Бумага – теперь мне верный друг. Буквы – история сердца моего; и как непрерывна деятельность последнего, так пусть будет непрерывно мое очертание самого себя; я хочу испытывать и замечать себя на всех точках».[53] С этой целью Горский начал вести дневник, куда он записывал важные мысли и переживания, своему дневнику он всецело доверял личные радости и горе. Это можно назвать исповедью бедного, прекрасного, тоскующего сердца.

Душевное брожение, нравственную неудовлетворенность – вот, что переживал и чувствовал Горский в годы студенчества и в начале своей профессорской деятельности. Он искал путеводной звезды своей жизни, старался определить ее цель. И снова на помощь пришли перо и бумага. «Еще юность ли лет, в которые душа любит жить в идеалах, более ли истинная и прочная неудовлетворенность ума и чувства, на основании коренных начал добра утвержденная, увлекают меня иногда за пределы действительного и возбуждают желать во многом его преобразования. Есть искусительное стремление к устроению своей судьбы будущей. Будущее, как говорят, не от нас зависит, но я скажу, однако же, справедливо и то, что оно от нас зависит… Итак, почему же мне не дозволено проникать по временам в сей мрак с своим светочем? Почему и здесь не позволено мне избирать себе, по приличию моему званию, образованию, намерениям касательно образа жизни, какую-либо точку, обставлять себя такими или другими лицами, предметами, обстоятельствами, случаями и в них предначертывать себе некоторые планы действования… Может быть некоторые из сих планов и удачны и будут годны к приведению в действительность. Я обязан, например, теперь своею должностью к прохождению известной науки; ей посвящаю все труды свои и силы; собираю относящиеся к ней сведения из разных источников, и не только для настоящего ее преподавания, но еще с большими видами и надеждами на будущее; и меня никто, конечно, не будет за сие обвинять… Раздвигаю пределы моего примера: вместо частного, известным временем определяемого, назначения и занятия беру целое дело моей жизни, смотрю на главное мое назначение и призвание в настоящем мире, выраженное Державным Мироправителем в моем рождении, образовании, настоящем положении моего внутреннего и внешнего состояния».[54] «Уже начав курс своей судьбы, могу ли не сказать себе, не должен ли сказать себе: трудись, соблюдай наблюдения и уроки для звания, предназначенного тебе Богом; сравнивай примеры действующих уже там, где ты хочешь действовать; извлекай для себя наставления, переносись чаще в сию область будущего; вызнавай тщательнее его от тебя требования; заготовляй исподволь, издалека, заблаговременно, чем удовлетворить оным; вооружайся против опасностей; предотвращай тяжесть убожества и оскудения, могущих тебя постигнуть, запасливым собиранием и накоплением нужных тебе сокровищ внутреннего достояния: добрых правил, полезных опытов, благоразумных планов на все случаи».[55]  

Эти строки ясно показывают, каких высоких принципов решил придерживаться Горский в своих занятиях историей, в своих педагогических стремлениях и личных взглядах на окружавшую его действительность. «Вот в таких-то мыслях я взял перо, чтобы начертить в заглавии нарочито сшитой тетради: Мои фантазмы.  Назвал сии желания и мечты преобразований и сии планы и наставления для себя в будущем – фантазмами, потому, что истина будущего и предначертания преобразований, имеющих непременно совершаться, могут быть только в уме Того, Кто действует выше, нежели человеческой силой. Так, виват, мои фантазмы!»[56] 

В Академии у молодого Горского проявился интерес к "мистической" стороне христианства. «В его религиозном облике было немало черт Александровского времени: внимательность к снам и приметам. Поверх этого западнического мистического влияния ложится отеческая волна. И она была сильнее».[57] Это было влияние отца Филарета Гумилевского, с которым Горский вновь сошелся спустя несколько лет после первого знакомства. И уже теперь на долгие годы их соединила нежная дружеская приязнь и общая страсть к исторической науке. А когда друзья стали служить науке вместе, занятия историей сделались для них насущной пищей. Сблизились они сначала на ученой основе, вспоминая впоследствии о долгих беседах на исторические темы, о часах, проведенных вдвоем над рукописями или старопечатными книгами. Но сближение пошло глубже. Именно отец Филарет ввел Горского в мир отеческого любомудрия и аскезы, когда учил его духовной мудрости и работе над собой, говоря о том, что «в ученых рассуждениях всего более нужно спокойствие души, естественный ход мысли, предоставленный управлению размышляющего рассудка… И в ученых рассуждениях о предмете дорогом не для одного рассудка, но и для всей души, неестественно оставлять в бездействии чувство».[58] Ведь нельзя было забывать, что «дело спасения начинается в нас зимою, именно сокрушением сердечным, крепким самопогружением и стеснением воли, мыслей и чувств».[59] Филарет постоянно предостерегал мечтательного друга от умозрительных увлечений, от того почти гностического духа, которым можно было так легко заразиться из немецких книг. Филарет учил Горского именно «духу  практической  церковности и канонического  послушания. Остерегал его подчинять веру доводам науки, остерегал и от самой книжной страсти, – опасной, как и всякая страсть. "Вкусите и видите" (Пс. 33:9) –  вот способ  знания христианской религии: Таинства и молитва. И этот урок Горский твердо запомнил».[60]

Намечая дело своей жизни, Горский задумывался над средствами к его достижению. С этими сокровенными думами, исполненными глубокой самокритикой и самым внимательным отношением к себе, знакомит нас другой листок из его дневника: «Наука, которою я занимаюсь, приводила меня ко многому. Люди, которые меня окружают, намеренно или ненамеренно сообщали мне добрые желания. Домашняя моя молитва была весьма недостаточна. Весьма часто ложился я и вставал без надлежащей молитвы. Это еще бывало, что иногда несколько минут поутру или повечеру, ходя один, внутри себя я обращался ко Господу, просил Его света, подкрепления, очищения грехов моих. Мне даже казалось, что нет особенной нужды в соблюдении принятых форм молитвы, например чтении известных молитв, предстоянии, преклонениях. Поста или особенного воздержания от пищи тоже не было…

Молитва в храме – нередко холодная и развлеченная. Если же и случалось иметь усердные возбуждения, то тщеславие силилось их подавить. Оно овладевало душою, как скоро прекращалась молитва, внушало, что я делаю немного для души своей; старался я ограничить его, но не более мыслью, нежели самым делом. Услаждение от доброго дела было приятно для моего самолюбивого сердца… Так ли надобно жить с Богом? Так ли помнить Его? Так ли служить ему?

Стану ли разбирать дела свои по общественным обязанностям –  найду их не в лучшем положении. Корень их – не желание угодить Богу, прославить Его, но иногда мертвое чувство долга, иногда еще хуже – побуждения любочестия. Часто ли желание тем или иным путем привести к ясному познанию Бога Всеправителя, Преблагого и Святого? Не всегда ли и во всяком случае примешивалось собственное самолюбие? Сколько притом нарушений долга по различным обстоятельствам, которые часто бывают в руках наших и которых благоприятное или неблагоприятное расположение для нашего блага зависит много от нас самих? Медленность в делах, нестрогое исполнение требований обязанностей, уклонение от дел долга к делам нравящимся – не такие ли это пороки, в которых совесть меня обличает?

В сношениях с другими всегда ли сохраняется в памяти моей, что ни одно слово гнилое не должно исходить из уст моих? Неуместные шутки, разговоры о пустом, неблагоприятные отзывы о других не оставляют ли лучшее время препровождения в обществе? Как не словоохотлив язык на беседу душеполезную? А неискренность? А в сердце? Сколько чувств зависти, ревности, гордости, самомечтательности, капризов, упорства, своенравия!»[61]

Эти строки своеобразной исповеди убедительно показывают, что Александр Васильевич внимательно следил за собой, много думал о том, как лучше устроить свою жизнь, угодить Богу и людям, часто был недоволен своим внутренним душевным состоянием. Горский много рассуждает о том, какое нужное движение дать душевным силам, чтобы правильно устроить свою жизнь. Он стремится, чтобы жизнь его была в виде служения Богу, служения деятельного, радостного, плодотворного. Он много думал над тем, как достигнуть этого, какой род деятельности даст ему возможность лучше служить Богу. «Единственное звание, к которому располагает меня и рождение, и воспитание, и образование, и любовь, и достоинство – есть духовное звание», – записал он в дневнике, где рассуждал  о трех видах служения: ученом, белого духовенства и монашеском, – «Первое, известное мне по собственному опыту, имеет ту невыгоду, что дает работу  почти одной только голове. Ученые занятия вместо того, чтобы быть средствами к полному душевному образованию, ставятся сами по себе целью… Сколько ни высоко ценится образование ума, но и по христианским правилам и по суждению здравого смысла, не в этом заключается вся цель человека.

Служение белого духовенства высокое  само по себе, носит на себе особенную печать благословения Божия… Я стал бы просить Бога, чтобы Он удостоил и меня быть в числе таких служителей, если бы с сим не соединялось, по нашим установлениям церковным, требование прежде вступить в брак… Но такое требование несовместимо с угрюмыми привычками к одинокой жизни, уже укоренившимися во мне, и вообще с нерасположением к супружеской жизни».[62]

Но было время, когда Горский думал и о браке, касался этого вопроса в своей переписке с друзьями. Заканчивая Духовную Академию, он даже наметил себе идеал жены, а своими мыслями поделился с товарищем, собиравшимся жениться. Возвышенным был этот идеал. «Да, друг мой, –  отвечал Горскому товарищ, – я, читая письмо твое, не помнил, на земле ли я был, ибо советы, которые ты мне предлагал в оном выборе подруги, неземные, или, по крайней мере, на земле осуществлены быть не могут. По твоему описанию, подруга должна быть ангелом; жизнь с нею – ангельские удовольствия, ангельские; но, друг мой, мы люди, обтянутые плотью… Друг мой, скажи мне, где живет такая подруга, или еще в половину тому, как ты описываешь? Я сейчас иду, бегу, лечу, парю к ней».[63] У жены Александр Васильевич думал найти поддержку и утешение. Тот же друг усиленно звал Горского в Москву: «Ну, милый, с благословением Божиим, катай скорее в Москву, подыскивай ту, которую Промысел  назначил тебе. Вдвоем и муку сносить легче будет».[64]

Но, не найдя в годы студенчества друга по сердцу, Горский не нашел и жены, соответствующей его мечтам и идеалам. Более всего в то время он тяготел к иноческой жизни, в которой видел идеал истинного служения Богу и людям и прекрасную возможность для раскрытия своего внутреннего мира. Сильно подействовало на молодого Горского пострижение в монахи 19 января 1830 года студента Дмитрия Гумилевского, впоследствии ставшего знаменитым ученым и иерархом архиепископом Филаретом. Под влиянием живых впечатлений он тотчас же написал родителям письмо, в котором просил их благословить его на принятие монашества. Наступили дни тревожного ожидания и внутренней борьбы. Наконец, 28 января последовал ответ, гневный и довольно резкий: «Друг наш милый, любезный сын Александр Васильевич! Благоговейные твои чувства к равноангельскому иночеству поставили меня в такое недоумение, что я не знаю, чему оные приписать и как их назвать. Счастливый путь к небесам юному Филарету! Но неужели только на воскрылиях иноческих и влетают в горние области? И за нами и перед нами и вокруг нас тысячи, не сотни опытов доказали и будут доказывать, как скользка и как опасна стезя монастырская. Если бы не блеск митры и панагии обманывал своим сиянием пылкую и порывистую юность, то пустыми верно бы были пустыни. Прямое самоотвержение не в слове, следовательно и не в повторении клятв и обетов, и мною и тобою данных и принятых. Сделай милость, если вперед случится тебе быть зрителем церемонии пострижения какого-либо сотрудника, то смотри на это без жару, гораздо равнодушнее, с совершенным хладнокровием, без всякой зависти. Вообще на все обворожительное и прелестное надо бы глядеть со стороны невыгодной; в противном случае мишуру примешь за золото, или пустую тень за тело. Торопливая, необдуманная поспешность в моих глазах ничего более не обещает, как минутный метеор, который блекнет и исчезнет. Мать твоя все это прослушала и говорит: хорошенько его!»[65] Горский не посмел ослушаться, но продолжал колебаться, не зная, какое служение избрать, чтобы всецело посвятить себя служению Богу и ближним. «Моя внутренняя часть бытия еще не находит себе ни чистого протока, ни крепкого сосуда. Она полнеет и сгущается сама в себе, и эта полнота губит меня».[66]

Это колебание продолжалось вплоть до 1840 года, когда была последняя попытка Горского принять монашество. Он снова спрашивал по этому поводу мнения и совета родителей. На этот раз ответ был не таким резким. В письме от 2 сентября того же года[67] отец старается доказать сыну, что ученое монашество с его административными правами не соответствует желанию соединить ученые занятия, требующие тихого, безмятежного пристанища, со служением Богу в священном сане. Разумно отец говорил и то, что между тем  путь к небу есть из всякого звания. Мать же со слезами и на коленях умоляла сына сжалиться над родителями. Доводы отца совпали с мыслями самого Горского. Вопроса о монашестве он больше не касался и духовно успокоился, отдавшись всецело изучению науки, видя в этом служение Богу и ближним. В изучении науки, прежде всего церковной истории, в сообщении полученных знаний другим он находил отраду и утешение, смысл и назначение своей жизни. Справедливо и верно подметил этот смысл жизни Горского А.Ф. Лавров-Платонов: «Сообщение ведения другим у Александра Васильевича было проникнуто мыслью о Боге. Действие сообщения своих знаний, имеющим в них нужду, наш отец считал священным действием, к которому требуется приготовление не умственное только, но и нравственное… Знание его было служебным орудием любви к Богу и ближним».[68]