ПУБЛИКАЦИИ ИФ МАМИФ


ГлавнаяЛица МАМИФГостевая книгаФорумЧто такое МАМИФИсторико-филологический семинарЛитературная гостинаяНовостиПубликации


Ирина Пшеничникова


Религиозная политика советской власти и церковный люд в 30-е годы XX века


…В целях обеспечения за трудящимися действительной свободы совести

церковь отделяется от государства и школа от церкви,

а свобода религиозной и антирелигиозной пропаганды признается за всеми гражданами.
Конституция 1918 г.

 

Тридцатые годы XX века – годы принудительной коллективизации и массового раскулачивания, вошли в историю как время «великого перелома», а по словам А.И.Солженицына, перелома хребта русского народа [7;187]. По свирепости гонений на православную Церковь они сравнимы разве что с кровавыми послереволюционными событиями, а по масштабам далеко превзошли их. В данной работе мы постарались не только разобраться в законодательно оформленных отношениях государства и Церкви в этот период, но и по доступным нам документам выявить, как написанное на бумаге претворялось в жизнь и отражалось на религиозности населения.

Исходным документом по нашему периоду становится Постановление ВЦИК и СНК «О религиозных объединениях» [6;250-261]. Оно дает декларированную позицию государства в отношении православия и православных. Отныне «верующие граждане» (ст.2) получают легитимный статус только в составе «религиозных обществ или групп верующих» (ст.2). Таковое могут образовать только «не менее 20 лиц», «достигших 18-летнего возраста» (ст.3). Непосредственно же к «своей деятельности» (ст. 4) возможно приступить «лишь после регистрации» (ст.4) в местных органах. Таким образом, в распоряжение местного исполнительного комитета или городского совета попадают исчерпывающие сведения «о составе религиозного общества…, а также их исполнительных ревизионных органах и служителях культа» (ст.8), что было практически необходимо для «надзора за деятельностью» (ст.63), о чем открыто говорится в конце документа. Все сведения от регистрирующих органов переходят в «уездные и окружные административные отделы, народные комиссариаты внутренних дел автономных республик и краевые, областные и губернские административные отделы» (ст.63). Затем надзор переходит в контроль, а затем и во вмешательство в религиозную жизнь верующих со стороны местных органов. Любые немолитвенные собрания групп верующих «происходят с разрешения: в сельских поселениях — волостного исполнительного комитета или районного административного отделения, а в городских поселениях — административного отдела» (ст.12). При том, что «для непосредственного выполнения функций, связанных с управлением» (ст.13) самими верующими избираются исполнительные органы, регистрирующим органам предоставляется «право отвода из состава членов исполнительного органа религиозного общества или группы верующих отдельных лиц» (ст.14), т.е., как можно сделать вывод, наиболее активных и предприимчивых. В дальнейшем по документу можно проследить ту модель взаимоотношений государства с религиозными организациями, которая виделась властям наиболее удобной. Начать следует с того, что, пройдя все вышеуказанные процедуры, религиозное общество всё равно не получает статуса юридического лица (ст.3, 22), что влечет далеко идущие последствия, как имущественные, так и правовые. Самим «Постановлением» четко регламентируются все сферы деятельности религиозного общества. Во-первых, как храмы, так и все имущество «необходимое для отправления культа» (ст.25), по закону «является национализированным и находится на учете соответствующего городского совета, районного или волостного исполнительного комитета» (ст.25). Поэтому и храм, и необходимые для служб и убранства «культовые предметы», верующие получают «по договору в бесплатное пользование» (ст.10); любые дополнительные помещения предоставляются «на правах аренды» (ст.10), причем в обоих случаях «договоры на право пользования такими помещениями заключаются отдельными верующими за их личной ответственностью» (с.10). Интонация документа всячески подчеркивает временность пользования этим «вверенным им государственным имуществом» (ст.29). Тем не менее, верующие «лица» (ст.29) обязуются «производить ремонт…, а также нести расходы, связанные с владением и пользованием этим имуществом, как-то: по отоплению, страхованию, охране, оплате налогов, местных сборов и т. п.» (ст.29б) (что мало сочеталось с провозглашенной «бесплатностью»). В случае же несоблюдения этих условий, договор автоматически расторгается (ст.43). По всему «культовому имуществу» должна существовать «инвентарная опись» (ст.29д), все пожертвования автоматически национализируются и подпадают под категорию имущества, «находящегося в бесплатном пользовании религиозного общества» (ст.55). Этим дело не ограничивается. «Постановление» резко ограничивает какие-либо формы экономической деятельности, запрещая «создавать кассы взаимопомощи, кооперативы, производственные объединения» (ст.17а), «заключать какие бы то ни было договоры и сделки» (ст.22г). Средства на «содержание молитвенного здания, культового имущества, найм служителей культа и содержание исполнительных органов» могут собираться лишь в виде «добровольных пожертвований» и только «среди членов данного религиозного объединения» (ст.54). Как пишет ученый Поспеловский, «при строгом соблюдении этих законов Церковь явно не смогла бы выжить, по крайней мере экономически»[3;158]. В случае неуплаты религиозным обществом налога, страховки и т.п., не сделанного в срок ремонта, а также «неисполнения им каких-либо распоряжений административных органов» (ст.43) или же просто «по мотивированному постановлению Центрального исполнительного комитета автономной республики, краевого, областного или губернского исполнительного комитета»(ст. 36), происходит «передача здания культа, находящегося в пользовании верующих, для других надобностей (ликвидация молитвенного здания)» (ст.36). В последнем случае верующим предоставляется лишь «двухнедельный срок» (ст.37) для обжалования в Президиуме ВЦИКа, однако это момент, требующий проверки. При «ликвидации» «все предметы из платины золота, серебра и парчи, …драгоценные камни», а также «предметы обиходные (колокола, мебель, ковры, люстры и т.п.)» «подлежат зачислению в государственный фонд» (ст.40), «предметы исторической, художественной, музейной ценности передаются органам Народного комиссариата просвещения» (ст.40); ); на долю верующих с правом «переноса в другие молитвенные здания» остаются «остальные предметы», т.е. иконы, облачения, хоругви, покровы и т.п., «имеющие специальное значение при отправлении культа», а также «переходящее имущество», как то «деньги, а также ладан, свечи, масло, вино, воск, дрова и уголь, имеющие определенное целевое назначение» (ст. 40). По «согласовании вопроса о сносе здания с местным отделом народного образования и местным финансовым отделом» (ст. 53) акт приводится в исполнение «за счет средств, которые будут выручены от продажи полученных в результате сноса здания строительных материалов. Оставшиеся за покрытием расходов по сносу здания суммы подлежат внесению в доход государства» (ст. 53). Таким образом, в случае угрозы существованию обществу предоставляется лишь возможность апелляции.

Если мы посмотрим на правовую сферу, отведенную религиозному обществу, то также увидим, что она была крайне стеснена. «Район деятельности» священников ограничивался «местожительством членов обслуживаемого ими религиозного объединения и местонахождением соответствующего молитвенного помещения» (ст.19), что ставило вне закона не только какую либо миссионерскую деятельность, но и вообще поездки духовенства по стране. Кроме того, религиозным объединениям запрещалось «организовывать как специально детские, юношеские, женские молитвенные и другие собрания, так и общие библейские литературные, рукодельческие, трудовые, по обучению религии и т. п. собрания, группы, кружки, отделы, а также устраивать экскурсии и детские площадки, открывать библиотеки и читальни, организовывать санатории и лечебную помощь» (ст.17в), что обрывало вековую социальную и просветительскую работу Церкви. Кроме того, данное утверждение прямо противоречит статье 13 Конституции РСФСР от 1918 г. о свободе религиозной пропаганды. За духовенством остается только право «на отправление по просьбе умирающих или тяжело больных, находящихся в больницах и местах заключения, религиозно-культовых обрядов в особо изолированных помещениях, на кладбищах и в крематориях» (ст.58), при том, что «во всех государственных, общественных, кооперативных и частных учреждениях и предприятиях не допускается совершения каких-либо религиозных обрядов и церемоний культа, а также помещение каких-либо предметов культа» (ст.58). С «особого каждый раз разрешения» совершаются какие-либо «религиозные шествия», за исключением «связанных с похоронами» (ст.59) и «являющихся неотъемлемой частью богослужения» (ст.60).

Таким образом, вся религиозная жизнь «обществ верующих» ставится в такие узкие рамки, чтобы она едва теплилась и легко поддавалась контролю. В частности, по договору о пользовании молитвенным помещением верующие обязуются «беспрепятственно допускать… уполномоченных городских советов или волостных и районных исполнительных комитетов или сельских советов» (ст.29е). Несложно отметить, что в каждой статье проявляется преимущественное право местных органов – за ними всегда последнее слово. Они в любой момент могут повернуть ход правового процесса по своему усмотрению. К примеру, «в случае пожара, страховые суммы могут направляться как на восстановление сгоревшего молитвенного здания, так и, по постановлению соответствующего исполнительного комитета, получать назначение на общественно-культурные нужды данной местности» (ст.33). Верующие в такой ситуации остаются ни с чем. Как уже упоминалось, за органами всегда остается инициатива в «расторжении договора» о пользовании (ст. 43). В целом по документу создается впечатление, что сами формулировки порождают возможность произвола; что степень притеснения религиозных обществ будет превышать изначально заложенную в документе. Тем интереснее понаблюдать за его реализацией.
Как уже упоминалось выше, сам характер документа идет вразрез с положением Конституции о свободе совести, и, несмотря на декларированное отделение Церкви от государства, последнее активно распространяет над ней свой контроль. Во след изданному документу на XIV Съезде Советов принимается новая редакция соответствующей статьи: "В целях обеспечения за трудящимися действительной свободы совести, церковь отделяется от государства и школа от церкви, а свобода религиозных исповеданий и антирелигиозной пропаганды признается за всеми гражданами". Таким образом, слова "свобода религиозной пропаганды" заменяются словами: "свобода религиозных исповеданий" [5;311]. Как гласит комментарий, «как и по прежнему закону, каждый гражданин может исповедовать любую из существующих религий или не исповедовать никакой». Подмена понятий же «указывает на то, что деятельность верующих по исповеданию своих религиозных догматов ограничена средою самих верующих и рассматривается как тесно связанная с отправлением религиозного культа той или иной терпимой в нашем государстве религии. Привлечение же новых кадров трудящихся, особенно детей, в число сторонников религии (чего, конечно, можно достигать лишь спекулируя на их экономической зависимости, на недостаточной классовой сознательности или на отсутствии у них элементарного научного образования), каковая деятельность несомненно вредна с точки зрения интересов пролетариата и сознательного крестьянства, конечно, никоим образом не может находиться под защитой закона и охватываться понятием свобода религиозных исповеданий» [5;311-312].

Если свобода пропаганды была уже официально, хотя и постфактум, поставлена вне закона, то как на деле реализовывалась свобода религиозных исповеданий? Здесь нельзя обойти вниманием такой документ, как «Ответы митрополита Сергия (Страгородского) на пресс-конференции с представителями советской печати о положении православной церкви в СССР. (15 февраля 1930 г.) [6;261]. Предыстория такова: слухи о гонениях на Православную Церковь стали просачиваться через границы СССР и всколыхнули мировую христианскую общественность. Опасаясь, что заявления видных христианских деятелей повлияют на позиции западных стран и повлекут тем самым изоляцию СССР, советское правительство поспешило организовать интервью как для отечественной, так и зарубежной прессы[7;192-193]. На вопрос о гонениях митрополит Сергий отвечает, что «исповедание любой веры вполне свободно, и никаким государственным органом не преследуется»[6;261]. Постановление ЦИК и СНК РСФСР о религиозных объединениях от 8 апреля 1929 г., по словам митрополита, «совершенно исключает даже малейшую видимость какого-либо гонения религию»[6;262]. Закрытие церквей происходит «не по инициативе власти, а по желанию населения, а в иных случаях даже по постановлению самих верующих» [6;262]. И наконец, «репрессии осуществляемые Советским правительством, в отношении верующих священнослужителей, применяются к ним отнюдь не за их религиозные убеждения, а в общем порядке, как и к другим гражданам за различные антиправительственные деяния» [6;262]. Здесь же митрополит Сергий расценивает какие-либо выступления зарубежных христиан в поддержку Русской Православной Церкви как «излишние и ненужные» [6;262]. Если судить только по этим словам, налицо практически полная реализация свободы совести в секулярном государстве. Но отвечали ли действительности эти слова митрополита или здесь имело место стремление властей отвести подозрения? О действительных обстоятельствах появления текста интервью говорят многие исследователи. И все сходятся в одном: за несколько дней до интервью митрополиту был дан готовый текст ответов с требованием его подписи и ультиматумом. Исследователь Кашеваров приводит слова начальника «церковного» отдела ОГПУ Е.А.Тучкова : «Если… митрополит Сергий доведет до их сведения, что на церковь в России ведется гонение, то … все наличное духовенство, остающееся ещё временно на свободе, будет немедленно арестовано и ликвидировано»[1;108]. Выбирая между гибелью церковной организации и позором лжеца, митрополит выбрал второе и на все вопросы отвечал, что советское государство защищает Православную Церковь. Так, «ценою унизительного интервью, во время которого за стеной присутствовал агент ГПУ, митрополит Сергий спас множество сельских священнослужителей… от разорения и гибели»[3;160].

Завесу над реальной картиной происходящего приоткрывает «Ответ Русской Зарубежной Церкви на интервью митрополита Сергия от 15 февраля 1930 г.» [6;263]. Иерархи Русской Зарубежной Церкви утверждают, что «в СССР действительно происходят жестокие гонения на религию и в особенности на Православную церковь» и что «советские законы о свободе совести лишь фикция, которой эти гонения прикрываются» [6;263]. В подтверждение этих слов приводятся факты и свидетельства того, что «православные епископы без суда и предъявлений обвинений бросаются в тюрьмы и далекие ссылки, как и клирики и активные миряне… Церковь вот уже 13 лет лишена права созыва Соборов, Епархиальных съездов, лишена печати, религиозных школ. Проповедь религии рассматривается как преступление, в то время как проповедь безбожия везде и всюду насаждается …верующие миряне, если они не скрывают своей веры, лишаются работы, гражданских прав, и терпят всякие утеснения (в особенности это касается учителей)» [6;263]. Говоря о том, что «церкви в громадном количестве закрываются правительством по требованию безбожных организаций, несмотря на живой протест верующих» [6;263], авторы приводят как официальную статистику по 20-м годам, когда «по одной только Украине закрыто 2.573 православных храма» [6;263], так и несколько характерных эпизодов. В частности, «Симонов монастырь в Москве взорван. Храм Рождества Богородицы в Москве (на Петровке, угол Столешникова пер.) снесен. Храм Вознесения в Н. Новгороде взорван в самый день праздника Вознесения. Имеющие всероссийское и даже вселенское значение Киево-Печорская, Троице-Сергиевская Лавры, Саровский, Дивеевский монастырь, Оптина и Нилова Пустыни, Ново-Иерусалимский, Донской, Данилов Угрешский (в Москве), Спасо-Иаковлев (в Ростове), Спасо-Ефимьев в Суздали закрыты и разрушены, а последний превращен в тюрьму. По последнему сообщению Главнауки 6000 храмов исторического значения, находившиеся на учете комиссии охраны памятников старины и искусства тоже снимаются с учета и отдаются на слом»[6;264]. Важны для нас и описания реакции населения: «при закрытии собора в Тульчине народ пытался не допустить закрытия; вызванная милиция устроила форменное побоище, причем были убитые и раненые. В селе Пески Николаевского округа народ во главе с духовенством пытался помешать безбожной процессии, ворвавшейся в храм, где происходило богослужение, с целью его закрытия. В результате произведены были массовые аресты, а священник Павленко, дьякон Бернов и четыре мирянина были расстреляны. В Веневе Тульской губернии народ пытался воспрепятствовать закрытию храмов. Настоятель храма Чугунов и несколько мирян расстреляно» [6;264]. Говоря о гонениях на духовенство и мирян, авторы также приводят множество случаев, причем «все эти сведения взяты из советской печати» [6;264]. Приводятся также факты, подтверждающие, что «жестокости действительно чинятся агентами власти по отношению к отдельным священнослужителям», которые проходят через весь период существования к тому времени советской власти[6;265]: «В 1918 г. агентами власти был зверски убит М. Киевский Владимир. Тело его найдено изуродованным со следами побоев и многочисленных колотых ран. В Перми в 1919 г. был зверски убит арх. Андроник, которого выбросили из вагона поезда на ходу. В том же году был утоплен (в Волге) — Еп. Гермоген Саратовский. В Чите был сожжен живым Еп. Ефрем Селенгинский. В 1928 г. 6.V. в Никольске Вологодской губернии был убит престарелый Еп. Иерофей агентами ГПУ при его аресте, причем тело его исчезло, и не было выдано для погребения… В ссылке на далеком Севере Архангельской губернии замерз Еп. Филарет Костромской… Епископа Ананьевского Парфения и Иеромонаха Павла Данилова монастыря в Москве в 1930 г. по дороге в ссылку Киргизский край жестоко избили так, что иеромонах Павел до сих пор лежит в больнице в Самарской тюрьме... Престарелый арх. Корнилий Екатеринбургский в 1927 г. послан на лесные разработки в Карельскую область»[6;265-266]. И этот список отнюдь не исчерпывающий. Говоря о разрушении всего церковного устроения, авторы показывают, что даже те «немногие» епископы, что ещё живут в своих епархиях, «лишены возможности… посещать свои паствы, будучи связаны подписками о невыезде из городов»[6;266]. Оставшееся духовенство и активные миряне лишаются полноценных прав, не могут получить продовольственные карточки[6;267]. «Полный произвол местной власти в отношении духовенства, особенно в селах, делают его положение нестерпимым; при этом имеют место такие дикие случаи, как например, выселение духовных лиц с конфискацией всего имущества, обложение… несуразными налогами, назначение невыносимых повинностей» [6;267]. А такие факты, как запрещение печатать не только религиозные журналы и книги, но даже «богослужебные книги — Евангелие, молитвенники, церковные календари»[6;265], «звонить в колокола по Москве», праздновать «воскресения и прочие церковные праздники» [6;267], Запрет даже минимального преподавания веры детям, притом, что «во всех школах ведется систематическая антирелигиозная пропаганда» [6;265] лишний раз приводятся авторами как «проявления общего грандиозного и систематического гонения на религию и в частности на Православную Церковь» [6;267]. Все это коренным образом расходится содержанием текста, навязанного митрополиту Сергию. Сам он, безусловно, знал не меньше о происходящем в стране. «Получив накануне пресс-конференции… заверения властей о возможности некоторой нормализации церковной жизни»[1;109], м. Сергий сразу же направляет председателю комиссии по делам религиозных культов при Президиуме ВЦИК П.Г. Смирдовичу письмо «О нуждах Православной Церкви в СССР»[6;268]. По нему становится наглядной суть всех положений «Постановления» и видна их реализация. Этот краткий документ обнажает действительную картину притеснений, которые скрывались за «демократическими» формулировками. Первая часть письма касается экономических притеснений религиозных обществ, которые, как выясняется, направлены на планомерное их сокращение. В частности, речь идет об обязательной страховке здания. На деле же «страховое обложение церквей, особенно в сельских местностях иногда достигает таких размеров, что лишает общину возможности пользоваться церковным зданием» [6;268]. Митрополит Сергий призывает снизить тариф страхового обложения и саму оценку церковных зданий, которые по плате приравниваются «к зданиям доходным» [6;268]. То, что храм, клир и паства рассматривались как источник дохода для государства говорит следующий пункт, призывающий собирать «авторского гонорара в пользу Драмсоюза…. только за исполнение в церкви тех музык, произведений, которые национализированы или же по авторскому праву принадлежат какому-либо лицу, а не вообще за пение в церкви чего бы то ни было, в частности при богослужении» [6;268]. Это говорит о том, что на тот момент повсеместно «исполнение служителями культа своих богослужебных обязанностей… рассматривалось, как исполнение артистами музыкальных произведений», и потому «церкви… привлекались к уплате 5-ти% сбора со всего дохода, получаемого духовенством, т.е. и дохода от треб, совершаемых даже вне храма» [6;268]. Ещё одним источником дохода для местных органов становился не предусмотренный прямо «Постановлением» «сбор за страхование певчих» [6;268]. Он взимался и «за пропущенные годы (иногда с 1922 г.)», невзирая на официальную отмену в июне 1929 г[6;268]. Дело шло дальше: церкви облагались «различными с/х и др. продуктами (напр., зерновыми или печеным хлебом, шерстью и т.п.), а также специально хозяйственными сборами, напр., на тракторизацию, индустриализацию, на покупку облигаций, госзаймов и т.п. — в принудительном порядке», что за неимением у церквей подсобных хозяйств, естественно, падало «на членов религиозной общины» [6;268]. Это становилось, по словам митрополита Сергия, «особым налогом за веру» [6;268], своего рода мусульманской джизьей времен Арабского халифата. Кроме того, митрополит просит и о том, чтобы духовенство, прихожане и «др. лица, обслуживающие местный храм не приравнивались за это к кулакам» и ещё из-за этого «не облагались усиленными налогами» [6;268]. В этой связи он приводит в пример Ижевского Епископа Синезия, на которого было наложено «10.300 р. и потом еще 7.000 р. с сотнями в качестве аванса на будущий год» [6;268]. Просит он, по крайней мере, чтобы «служители культа, не занимающиеся сельским хозяйством, скотоводством, охотой и т.п. не облагались продуктами упомянутых занятий», «причем иногда в экстренном порядке ("в 24 часа")»[6;268], а «при описи имущества за неуплату налогов оставлялся законный минимум обстановки, одежды, обуви и пр.» [6;268]. Просит он также и о том, чтобы размер налагаемой трудовой повинности был «сообразным со здравым разумом» и «возрастом и состоянием здоровья подвергаемых повинности» [6;269] (каковым он, очевидно, до этого не был). По примеру из документа, «на священника села Люк Вотской области наложено срубить, распилить и расколоть 200 кубов дров» [6;269]. Митрополитом подтверждаются факты выселения священников из квартир (ст.16)[6;270], говорится о притеснениях детей духовенства и исключении их из школ и вузов (ст.17) [6;270]. Во всем этом имеет место явный произвол властей. Он прослеживается и в просьбе Сергия о том, чтобы «представители прокуратуры на местах, в случае обращения к ним православных общин или духовенства с жалобами, не отказывали им в защите их законных прав, при нарушении их местными органами власти или какими-либо организациями» [6;268-269] (следовательно, эти законные права неоднократно нарушались); чтобы «при закрытии церквей, решающим считалось не желание неверующей части населения, а наличие верующих, желающих и могущих пользоваться данным зданием»[6;269]. И наконец, судя по документу, делались попытки вообще пресечь существование религиозных объединений: «иногда местные власти не принимают от общины заявлений о регистрации и даже запрещают делать какие-либо подготовительные шаги» [6;269]. Т.е. даже тот минимум свобод, указанный в «Постановлении», нарушался в каждом его пункте.. В самом конце письма м.Сергий пытается ходатайствовать о «каком-нибудь периодическом издании» [6;269] при Патриархии, в котором «давно чувствуется потребность» [6;269], «хотя бы в виде ежемесячного бюллетеня для печатания распоряжений, постановлений, посланий Центральной Церковной власти, имеющих общественный интерес» [6;269]. Таким образом, все эти просьбы, из которых властями была удовлетворена только последняя[6;246], мы видим, в какое униженное положение была поставлена Церковь самим законом, и как еще этот закон усугублялся действиями конкретных органов на местах. Во всем чувствуется уверенность местных «исполкомов» в своей безнаказанности. И по тону письма митрополита видно, что он в силах только нижайше просить о смягчениях темпов «выживания» Церкви из общества.

Геноцид по отношению к духовенству, особенно к высшему, раскрывается и в журнале Архиерейского Синода («О положении Православной Русской Церкви в Советской России (от 10 марта 1930 г.)»)[6;270-272]. Здесь описание собранных Русской Зарубежной Церковью фактов жестокости по отношению к епископам дополняется развернутой картиной происходящего на самом деле. При этом подчеркивается трудность собирания сведений по причине «полной разобщенности Православных церковных организаций, отсутствия налаженного административного и информационного аппарата, постоянного надзора ГПУ за корреспонденцией духовных лиц»[6;271]. Поэтому и эти сведения далеко не полные. Тем не менее, достоверно известно, что «каждый Епископ подвергается бесчисленным вызовам в отделы ГПУ, чрезвычайно тяжелым, морально, допросам, иногда кратковременным арестам»[6;271]. Почти все епископы были высланы из своих епархий, о чем упоминает ещё Зарубежная Церковь[6;266]. Вот как это происходило: «При каждой высылке высылаемого сперва арестовывают и содержат в тюрьме более или менее продолжительное время, а затем препровождают этапным порядком на место ссылки. Само путешествие продолжается обычно очень долго и совершается в исключительно тяжелых условиях. Высылаемые духовные лица переводятся в тюремных вагонах вместе с уголовными преступниками и подвергаются в течение всей дороги бесчисленным издевательствам, а иногда ограблению и побоям. Этап делает остановки в целом ряде пересыльных тюрем попутных городов, где высылаемые оказываются лишенными продовольственных передач. Наконец, во многих случаях, где конечные пункты по пути следования этапа оказываются расположенными не на железной дороге или реке, ссылаемые вынуждены совершать свой путь под конвоем, на протяжении многих десятков, а иногда и сотен верст пешком, неся на себе свои вещи. Частыми бывали также случаи, когда высылаемому на далекий север не давали возможности собрать свои вещи или получить их из дому, а отправляли в легкой летней одежде, в какой он был арестован» [6;271]. Довершает картину то, что «на местах ссылок ссыльные оказываются лишенными права совершать богослужение, что является прямым стеснением, даже советским законом гарантированной религиозной свободы»[6;271], с чем нельзя не согласиться; кроме того «у ссыльных производятся внезапные ночные обыски, и, если при таковых обнаруживаются предметы богослужебного назначения,… то они отбираются в ГПУ»[6;272].

Даже малая толика таких «иллюстраций» открывает глаза на реальную цену советской свободы, тиражируемой в многочисленных документах официального характера. Так что вновь оказывается правдивым мнение РЗЦ, что «советские законы о свободе совести лишь фикция»[6;272].

А чем же в это время занимались центральные и местные государственные органы? По официальным «Статистическим сведениям» 1926-1932 г. количество членов СВБ выросло к 1932 г. с 87033 до 8 млн., а число «Юных безбожников» - до 10 млн.[6;273]. Больше других в этом преуспели Украина, Московская область и Северный край[6;274]. Контролируя религиозность народа путем подсчета ячеек «Общества воинствующих безбожников», соответствующий отдел ВЦИКа всячески поддерживал антирелигиозные кампании в прессе. Они гласят о недостаточности работы на ниве антицерковного просвещения: «В храм Василия Блаженного приходят группами и поодиночке трудящиеся в надежде увидеть и услышать, как церковь и религия служили опорой эксплуататорам. Надежда эта, впрочем, напрасная... Ни слова антирелигиозного. Случайно ли это? Надо полагать, что нет. И на стенах антирелиг. плакатов нет. Есть только довольно бледный антирелигиозный уголок. Однако экскурсовод даже не подвел к нему экскурсию»[6;275]. Другая заметка говорит о том, что Загорский музей «занимается чем угодно, только не антирелигиозной пропагандой»: «В бывших "митрополичьих покоях" выставлены портреты с куцыми надписями: "И.Кронштадский — местный черносотенец"; Патриарх Тихон — зубр царистской церкви". Ха[актеристи]к их контрреволюционных дел нигде не видно… О контрреволюционной] де[еятельнос]ти монастыря, …о борьбе монахов против колхоза "Смена" в музее нет ничего. С этой беззубостью надо повести борьбу» [6;276]. «Только процента рабочих — подписчики "Безбожника"» - с тревогой возвещает следующий заголовок [6;276], в то время как «Поп привлекает молодежь футболом», играя на лужайке возле церкви [6;278].

Параллельно по стране разворачивалась «антиколокольная кампания». После изданной еще в середине 20-х гг. «Инструкции о порядке пользования колокольнями» [6;248] звон был сильно ограничен, а в некоторых местностях и вообще запрещен. Это дало повод для сбора «лишних колоколов» [6;286] (как отмечает исследователь Поспеловский, что понимать под лишними, нигде не указывалось [3;163]), на металле которых планировалось развить электротехническую промышленность, монетное дело и пр.[6;248]. Наряду с колоколами утилизированию подлежали и прочие материальные ценности, уцелевшие в церквях. Исходя из того, что «самыми богатыми в отношении количества золота являются купола церквей» [6;280] ХОЗО ОГПУ планирует весной 1930 г. приступить «к массовой их смывке». По его словам Рыкова, «изъятие излишних колоколов необходимо осуществить, по возможности, быстрее, не придавая этому политического значения и излишней огласки» [6;280]. По не подлежащей оглашению «Справке о фактическом поступлении колокольной бронзы Московский электролитный завод имени Молотова…» [6;287], за 1929/30 г. поступление составило 11.000 тонн. Как утверждают составители сборника документов, «для обработки такого количества в стране не было производственных мощностей и соответствующей технологии» [6;245]. Поспеловский же пишет, что «власти явно преувеличивали количество меди и серебра, которое государство может получить от переплавки колоколов» [3;163]. Тем не менее, по всеобщему мнению в то время, закрытие церквей было выгодно для экономики и виделось хозяйственными структурами как прогрессивный шаг в развитии промышленности. Церковь рассматривалась как источник бесплатного сырья для различных нужд, и с самими верующими здесь не было смысла считаться.

«Генеральную линию» в этом случае проясняет «Инструкция к Постановлению ВЦИК и СНК РСФСР "о религиозных объединениях" от 8 апреля 1929 г. с определением прав и обязанностей всех религиозных объединений и установленном отношении к ним органов советской власти. 20 июля 1930 г.» [6;282] (помечено: циркулярно; секретно). По этому документу также можно наглядно судить не о всех, но о крупных злоупотреблениях, раз они были вынесены на республиканский уровень. «За последнее время, - гласит документ, - местные органы советской власти в некоторых местах по отношению к религиозным объединениям допустили нарушения указанного закона» [6;282]. Таковыми официально признаются «1. Неправильное изъятие из пользования верующих молитвенных зданий и в расторжение договоров с верующими о пользовании молитвенными зданиями; 2. Чрезмерное налогообложение этих зданий, а также служителей культов; 3. Неправильное лишение служителей культов жилой площади; 4. Разного рода другие нарушения революционной законности, препятствующие служителям культов отправлению культов» [6;282]. Из текста документа выясняется, что местные органы в широком масштабе расторгали договоры с верующими и изымали молитвенные здания «без утверждения этих действий ЦИКами» [6;282] соответствующего уровня. В этой связи ВЦИК постановляет «рассмотреть все случаи изъятия молитвенных зданий,… если постановление о… расторжении договоров будут обжалованы верующими» (ст. 1). «При рассмотрении этих дел, - гласит документ, - не допускать изъятия молитвенных зданий из пользования религиозных объединений, если таковое изъятие приводит к невозможности, в данном месте, отправлении культа (если данное молитвенное здание является единственным…)». Кроме того, «решение административных органов об изъятии молитвенных зданий… подлежит отмене» «при наличии протеста значительно части населения» (ст. 1), а также если «оно не связано с немедленным использованием для удовлетворения действительных общественных надобностей» (ст.1). По второму пункту инструкция предусматривает «проверить правильность страховой оценки обложения молитвенных зданий, не допуская преувеличенной оценки и обложения этих зданий, приводящих иногда к их механическому закрытию» (ст. 2). Официально запрещаются «сборы и налоги, не установленные законом». Признаются и все, упомянутые митрополитом Сергием, факты экономического нажима на священников. Осуждая лишение священнослужителей жилой площади в произвольном порядке, инструкция поясняет, что «один факт лишения избирательных прав не может служить основанием к выселению из муниципализированных зданий» (ст. 3). Постановляется, что «не должна предъявляться непосильная плата за жилую площадь и за коммунальные услуги выше установленных норм»; также не должно допускаться «обложение служителей культа сборами, не соответствующими их правовому положению», в частности «членскими взносами» «кооперативных организаций», «тракторными сборами» и пр., а «взысканные сборы подлежат возврату» (ст. 3). Статья 4 закрепляет лишение священнослужителей избирательных прав, но запрещает какие-либо «дополнительные ограничения». Не должны также допускаться непосильные «трудповинности, приводящие к невозможности отправления культа». По статье 5 «в районах сплошной коллективизации изъятие имущества (раскулачивание) может допускаться по отношению к служителям культа лишь при наличии у них кулацкого хозяйства», а также запрещается предъявлять «требования на продукты не выработанные внутри этого хозяйства». В итоге на ЦИКи автономных республик, краевые и областные исполнительные комитеты возлагается обязанность «наблюдать за тем, чтобы не принималось… никаких мер специально направленных против служителей культа и чтобы не допускать действий, связанных с оскорблением чувства верующих». «Виновные в проведении таких мер и совершении таких действий должны неуклонно привлекаться к ответственности» [6;284] - постановляет ВЦИК. Все вышеупомянутые злоупотребления превышают даже перечень митрополита Сергия. Статьи же документа по-прежнему допускают произвольную трактовку. В частности, ст.5 позволяет каждый раз в удобной для местных органов степени трактовать термин «кулацкое хозяйство». «Поскольку никогда за историю советской власти не появлялось официального и точного определения, что такое кулацкое хозяйство», этот пункт «оставлял возможность для широкого произвола… по отношению к духовенству» [3;162]. Тем не менее, документом сделана попытка поставить действия местных властей под контроль и держать их в рамках установленной государством политики.

Принесла ли эта инструкция какие-либо изменения в положение вещей на местах можно судить по «Докладной записке хозяйственного отдела ОГПУ в Секретариат Председателя ЦИК СССР и ВЦИК РСФСР» от 13 марта 1932 г. [6;292], составленной спустя фактически два года после. Записка представляет иллюстрацию хода кампании по вовлечению в народное хозяйство церковных ценностей. Она гласит: «Практика работы ХОЗО ОГПУ по извлечению золота из старого церковного имущества показала, что несмотря на ту большую ценность, которую представляет из себя указанное имущество, на местах… делу сохранности и сдачи его нам на переработку (смывку) не придают должного значения, …и благодаря небрежному, а подчас и преступному обращению с этим имуществом, гибнет не один десяток килограммов золота» [6;292]. В ходе проверок «лишь в редких случаях не находят завалявшегося, беспризорного золоченого имущества» [6;292]. Фиксируются также «случаи передачи золоченых иконостасов разным организациям в качестве строительного или поделочного материала, а то и просто их сжигают как топливо» [6;292]. В результате «несмотря на ряд закрытых церквей, к нам для извлечения золота не поступает» [6;293] - отчитывается ОГПУ. Главная причина видится в том, что «как областные, так и районные учреждения безобразно относятся к церковному золоченому имуществу, допуская гибель его» [6;292]. В качестве иллюстрации прилагается акт осмотра имущества закрытого Троицкого собора в г. Бузулуке. Со слов кладовщика, «деревянный иконостас собора… ломался на месте ломами. Причем вся мелочь позолоты искрашивалась и была сожжена, а крупные вещи перевезены в склад горкомхоза, сложены в сараях, часть которых испилена на дрова, для топки здания горкомхоза» [6;293]. В ходе этих проверок ОГПУ по-прежнему выявляет «большое количество церквей, фактически не функционирующих, но закрытие коих юридически не оформлено» [6;292]. Таким образом, можно судить, что уточнения к «Постановлению» 1929 г. мало что изменили в ходе стихийных процессов в регионах. Это, по всей видимости, породило необходимость наверху все же пресечь «искажения и нарушения законодательства о культах», о чем говорится в одноименном циркуляре от 10 июня 1932 г. [6;294]. Здесь говорится, что «в связи с целым рядом искажений и нарушений законодательства о культах, допущенных в 1930 г. местными органами» [6;294]. Президиум ВЦИКа неоднократно издавал уточняющие циркуляры и постановления. Однако «практика разрешения местными органами дел в 1931 г. …показала, что директивы, данные правительством, не выполняются, если же и выполняются, то с теми или иными ограничениями» [6;294]. В практике районных исполкомов «продолжают наблюдаться случаи изъятия от верующих молитвенных зданий не только до решения Президиумом ВЦИК'а, но и до соответствующих решений ЦИК'ов АССР, краевых и областных исполкомов. В налогообложении не соблюдаются те нормы, которые установлены, как предельные, циркуляром НКФ № 68. Применяется обложение в индивидуальном порядке, …при отсутствии нетрудового дохода. Твердые задания по заготовкам даются без учета мощности хозяйства и на продукты не вырабатываемые в хозяйстве» [6;294]. ВЦИК постановляет местным органам принять меры по «немедленному исправлению допущенных местными органами нарушений» [6;295]. Так складывается ситуация в первой половине 30-х годов. Посмотрим же, произошли ли изменения после.

Динамику положения вещей можно проследить по составленной по материалам Комиссии культов ЦИК СССР «Докладной записке о состоянии религиозных организаций в СССР, отношения их к проекту новой Конституции, работе Комиссии Культов ЦИК СССР и практике проведения законодательства о религиозных культах» [6;300]. Эти материалы, представляющие «сводку неправильных применений законодательства о религиозных культах» [6;300] исключительно важны для нас потому, что выводит нас на иной уровень понимания сути политики власти, а также представляют собой срез данных о «состоянии религиозных организаций» по СССР на 1936 г. Данные поистине ужасающие. Если, по приведенному здесь отчету обер-прокурора Синода, число лиц духовного звания на 1914 г. насчитывало 217 256 чел. [6;300], то к 01.04.1936 «армия духовенства» [6;300] сократилась до 24 146 чел. (причем всех религиозных исповеданий) [6;303], т.е. фактически на 200 тыс. человек. Из числа почти 73 тыс. церквей в дореволюционной России закрыто «в установленном законом порядке» 41 868, а из числа оставшихся не функционировали 9 638 [6;301]. Причем, по данным комиссии «встречаются районы и группы районов, …где полностью ликвидированы все молитвенные здания. Оставшиеся в этих районах верующие почти совершенно лишены возможности удовлетворить свои религиозные потребности, так как функционирующие церкви находятся на расстоянии 20-30-50 километров и больше» [6;302]. Это является прямым нарушением соответствующей статьи Конституции. Комиссия констатирует также увеличение количества жалоб и приводит список «типичных» ходатайств. По этому списку можно судить как о характере злоупотреблений, так и о религиозной активности населения. В частности, «повседневными стали ходатайства об открытии церквей закрытых, но ряд лет не используемых ни под какие цели, церквей, закрытых под склады…, и церквей, в которых просто административным путем были запрещены религиозные обряды» [6;304]. Комиссия подытоживает, что подобными действиями «в 23.348 случаях создана обстановка, дающая основания для недовольства верующих» [6;304]. Поступают также требования «шествий и церемоний под открытым небом и молебнов по домам» [6;304]. Приводятся комиссией и «предложения церковников к проекту Конституции»: «Статью 124 соблюдать тверже и местную власть поставить в определенные рамки»; «непосильными налогами как храмы, так и духовенство не облагать, а делать % начисления доходов»; «запретить всякие "издевательства " над церковью, духовенством и верующими» и др., а также «прекратить выражения в народе нецензурными словами (на Бога, Матерь его)» [6;305]. Поступали в комиссию и письма, прямо указывающие, что «о свободе отправления религиозных культов было написано и в старой Конституции, но это не выполнялось» [6;305]. Приводятся даже слова «бывшего архимандрита Киево-Печорской лавры П.Иванова»: «Эти права принадлежали гражданам СССР и по прежней Конституции, но только принадлежали фиктивно, на бумаге, а на деле было формальное и открытое издевательство, глумление и преследование... Вот почему никто из верующих... абсолютно не доверяет …всей в целом Конституции» [6;305]. Другое письмо говорит о том, что «действующие законы о религиозных культах на местах не исполняются, а если исполняются, то только в той части, которая касается запрещения, ликвидации» [6;306]. В нём же выражаются просьбы: «Не расторгать договора с религиозным обществом, если имеется 20 чел. верующих. Предоставить религиозным обществам права юридического лица... Не препятствовать верующим собираться на дому для …пения акафистов, духовных стихов и т. д… Регистрировать религиозные организации без задержки. … Сметы на ремонт должны быть составлены религиозным обществом, а не Комиссией. Сроков для ремонта не должно быть. Неисполнение ремонта не должно быть причиной закрытия церквей. Заявки на стройматериалы от религиозных обществ принимать наравне с другими заявителями, хотя бы в последних очередях. — Воспрещается штрафовать религиозные общества, если они протестуют против штрафа. — Не препятствовать колокольному звону. — Не отказывать колхознику в лошади для поездки в церковь или за служителем культа с требой. — В религиозные праздники освобождать от работы, от общих собраний. — Регистрировать служителя культа без задержки… Вернуть из ссылки людей и дать амнистию тем, кто пострадал за религиозные убеждения. — Чтобы оправдать термин "бесплатного пользования зданиями культа, надо религиозные общества вовсе освободить от всяких налогов, так как они не ставят себе целью обогащение, увеличение капитала, извлечение прибыли. — Не запрещать сборы добровольных пожертвований на церковь, на служителей культа… Налоги пересмотреть в соответствии с прожиточным минимумом» [6;306]. Комиссией, правда, эти слова приводятся как факт «откровенно враждебных высказываний» [6;305]. Всего приводятся 5.200 жалоб [6;309]. Как гласит документ, «по сравнению с прошлыми годами… количество обращений в Комиссию заметно увеличилось» [6;307]. Мы видим, что «камни преткновения» остаются теми же самыми, что и в начале 30-х гг., несмотря на разного рода постановления, инструкции и циркуляры. В этой связи крайне для нас важным будет такой раздел документа, как «Практика проведения в жизнь законодательства о культах». Он открывается сообщением Комиссии о «большом количестве грубых нарушений советского законодательства о религиозных культах на местах», которое «за последние годы растет» [6;310]. Среди причин этого роста называется отсутствие во многих регионов специальных органов по «культовым вопросам», отчего эти вопросы решаются «в аппаратном порядке»[6;310]. Там же, где специальные комиссии есть, «работа сводится только к обсуждению дел о закрытии молитвенных зданий» [6;311]. Они «не занимаются систематическим инструктированием рик'ов, …не следят систематически за правильным проведением в районах законодательства о культах» [6;311]. При том, «Каждая союзная республика руководствуется своим законодательством», но даже в РСФСР, несмотря на упомянутые постановление и инструкцию, «в районах часто встречается полное незнание или неправильное толкование закона о религиозных объединениях и организационная путаница» [6;311]. Поэтому-то, гласит документ, так «много жалоб верующих на грубость, не тактичное поведение работников рик'а» [6;311]. Упоминается и о по-прежнему актуальном вопросе о «ликвидации молитвенных зданий»: «Законодательство не дает право закрывать молитвенные здания ни сельсоветам, ни рик'ам. Вопрос решают край-облисполком, а при обжаловании — президиум ВЦИК. Однако этот порядок часто не соблюдается». Комиссией приводится множество фактов «по всем республикам, краям и областям, когда изъятие церкви производится рик'ом или сельским советом, даже не постановлением сельсовета, а просто распоряжением председателя. Если церковь закрывается постановлением облисполкома или крайисполкома, это постановление не объявляется верующим, им не дается положенный срок для обжалования во ВЦИК». Также «иногда, несмотря на обжалование, церковь ликвидируется до решения ВЦИК» [6;311]. Помимо этого «повсеместно практикуется изъятие молитвенных зданий под ссыпку хлеба... Причем факты говорят, что церкви часто засыпаются хлебом без необходимости в этом, только для того, чтобы "ликвидировать религию"; во многих местах засыпаются последние церкви в районе; сроки, на которые берется церковь под хлеб, обыкновенно не выдерживаются, часто верующие сами соглашаются уступить церковь под хлеб, но с условием оставления им для обрядов части церкви или другого помещения, но с просьбами в районах не считаются; независимо от того, что церковь из пользования верующих изымается, за нее аккуратно взыскиваются все платежи и, наконец, после засыпки церковь возвращается верующим в испорченном виде, культовое имущество обычно ломается и расхищается» [6;312]. Среди подобных «административных» [6;313] методов закрытия «часто применяется метод закрытия ее по причинам "ветхости" и "невыполнения ремонта"» [6;313], т.к. является «легким для администраторов» [6;313]. По этому способу «церковь признается "угрожающей обвалом", религиозному обществу дается непосильный ремонт в сроки, рассчитанные на невыполнение. Одновременно запрещается производить сбор средств среди верующих на ремонт, а потом после истечения срока церковь закрывается по причинам невыполнения ремонта» [6;313]. По каждому типу Комиссией приводится множество примеров [6;311-313]. Также «много поступает в Комиссию жалоб на запрещение религиозных обрядов в связи с эпидемическими заболеваниями», причем «жалобы поступают тогда, когда закрывается только церковь и обычно пред религиозными праздниками» («тогда как это запрещение действительно вызвано необходимостью и на все село на все места общественного пользования наложен карантин, жалоб не бывает») [6;314]. В частности, «председатель Ржевского сельсовета Кирилловского района, Ленинградской области, 11 апреля, перед пасхой, закрыл Вознесенско-Славянскую церковь по причине "эпидемии". Никакой эпидемии на самом деле нет. Карантина на селе не наложено. В справке врача, приложенной к жалобе, говорится, что эпидемических заболеваний в сельсовете нет» [6;314]. Фигурирует среди отмеченных Комиссией нарушений и «отказ в регистрации служителей культа» [6;314]. «Жалуются на то, что рик'и не регистрируют их, несмотря на то, что верующими предоставляется ряд кандидатур» [6;314]- фиксирует документ. Но этим дело не ограничивается. Приведен в пример случай, что «в селе Кужендеево, Ардатского района, Горьковского края, рик препятствовал регистрации служителя культа. После предложения Комиссии служитель культа был рик'ом зарегистирирован. Однако по вновь полученной жалобе верующих видно, что сельсовет не считается с рик'ом. Председатель сельсовета, счетовод и милиционер самовольно закрыли церковь, выгнали нового служителя культа и избили его» [6;314]. Таким образом, заключает комиссия, «на больших пространствах закрываются церкви, верующие лишаются возможности удовлетворять свои религиозные потребности» [6;315].

Но что для нас особенно важно, так это не сами факты злоупотреблений (они по сути не новы), а трактовка комиссией причин их возникновения. Помимо случайных, чисто организационных, комиссия видит таковые в «отсутствии выдержки и планомерности в работе со стороны местных работников» [6;300]. Опираясь на аксиому, что «процесс отмирания религии» происходит «повсеместно» [6;300], комиссия всячески подчеркивает важность «корректного» с ней обращения. Документ указывает на опасность того факта, что «работники на местах недооценивают культовые вопросы, не понимают всей политической глубины (курсив мой – И.П.)» [6;310]. Так что теперь всплывает не только экономический, правовой, но и политический аспект проводимых государством мер. Вот что пишут авторы: «В некоторых районах эта недооценка выражается в прямой политической близорукости, которая приводит к серьезным последствиям. Распространено мнение, что "с религией уже все покончено", что с "ней не стоит возиться", что "за религию держатся только старики и старухи". На основе таких неправильных представлений строится и практика. Обычно у районных работников и даже у областных нет точного представления о религиозности населения, о деятельности религиозных организаций, о процессах, связанных с отмиранием религии. Учет, изучение, наблюдение за религиозными организациями не поставлены» [6;310]. Но что самое главное, опасность всех «Ошибок и административных перегибов на местах» [6;300], вызванных невежеством, связана не с нарушением статьи Конституции или просто гуманными соображениями. Чего по мнению Комиссии, власти должны боятся больше всего – это то, что «В известной конкретной обстановке, в особенности в местностях, где религиозные пережитки еще сильны, эти ошибки и перегибы часто приводят к нежелательным результатам, не содействуют изжитию религиозных предрассудков». Таким образом, все сдерживания произвола местных органов объясняются теперь не сохранением религии на некотором «удобном» минимальном уровне, а в перспективе полным её изжитием. И неуклюжие «аппаратные» меры в регионах не должны этот процесс замедлять. Таковым был правительственный курс в 30-х годах XX века.

Остается только добавить подтверждающие это положения «Записки отдела культпросветработы ЦК ВКП(б) секретарям ЦК ВКП(б) Кагановичу Л. М., Андрееву А.А., Ежову Н. И. о состоянии антирелигиозной работы (февраль 1937 г.) [6;316]. Она характеризует общее положение вещей в этом секторе и показывает то значение, которое придавалось властями антирелигиозной пропаганде. В записке выражается обеспокоенность, что эта работа «почти прекратилась» [6;316]. Говорится, что не только «партийные организации, как правило, недооценивают значения антирелигиозной пропаганды» и «самоустранились от руководства этой работой» [6;318], но и комсомол «стоит в стороне» [6;319]. Также и профсоюзы и наркомпроссы, «несмотря на прямое указание XVI съезда ВКП(б) что они должны "...правильно организовать и усилить антирелигиозную пропаганду"», «совершенно не выполняют этого решения» [6;319]. Помимо этого «Резко сократилось» и «издание специальной антирелигиозной литературы», не ведут антирелигиозной пропаганды кино и радио, и даже «Союз безбожников СССР перестал противостоять церковникам и сектантам в качестве серьезной силы» [6;319]. «Ячейки и районные советы Союза безбожников почти повсеместно развалились… Краевые и областные советы безбожников в поисках средств начали заниматься сомнительными коммерческими махинациями, сопровождающимися кое-где крупными растратами» [6;319]. Все это вызывает крайнее недовольство центрального правительства. Упадок активности, по мнению авторов, вызван «широко распространенным и сугубо неправильным представлением, что влияние религии уже ничтожно и что специальная антирелигиозная работа не нужна» [6;316].

Таким образом, мы видим, что вопреки статье Конституции о свободе совести религия не признается как неотъемлемая принадлежность свободы человека, и в интересах властей её как можно скорее «эффективно» искоренить. Эта политика должна поддерживаться на всех уровнях по всей стране. Здесь опять встречается опасение, что «местные советские органы, стремясь разделаться с влиянием религии весьма часто действуют административными методами, фактически не ослабляя, а усиливая позиции церковников» [6;319], а «комиссии по делам культов при ЦИК республик и исполкомах краев и областей», «призванные наблюдать за правильным осуществлением советского законодательства по вопросам религии и разрешать спорные вопросы в этой области» «бездействуют и с ними никто не считается» [6;319].

И в заключение хотелось бы привести любопытную статистику, показывающую степень религиозности населения на конец 30-х годов. Как говорится в Записке, «данные по 49 районам… к сожалению, не подтверждают того мнения, будто бы поповщина опирается исключительно на глубоких стариков и старух» [6;317]. Приводятся сведения, что «в числе церковного актива лиц старше 50 лет имеется 59,5%, в возрасте от 35 до 50 лет— 28,3%, от 24 до 35 лет— 10% и до 24 лет— 2,2%»; из них мужчин — 63,7% [6;317]. «Церковники… в ряде районов пользуются еще значительным влиянием. Например, в с. Третьяки Почепского района Западной области при переписи 56 дворов 88 человек записались православными… только 26 человек — неверующими. В деревне Бибики в 26 семьях записалось православными 56, неверующими — 9. В городе Почепе Западной области по участку № 3 — православными записалось — 86 человек неверующими— 5; по участку № 118 православными— 49 неверующими— 3; по участку № 122 православными— 40 неверующими — 6. Районные работники утешают себя тем, что в соседних районах "дело не лучше". Любопытные цифры дает статистика обрядности. В колхозе "Красная слобода" Западной области в 1936 г. из 11 браков— 4 церковных. Из 84 родившихся детей 71 крестили; хоронят почти всех с религиозными обрядами. В селе Светлове венчалось по церковному обряду 8 пар из 21; крестит детей и хоронят с попом большая часть населения, в Псковском районе Ленинградской области более половины родившихся ребят крещено в церквах, 40% покойников похоронено по религиозному обряду. 75% школьников Амоссовского сельсовета этого района посещают церковь. 50% школьников исповедуются, говеют и причащаются» [6;317-318]. Мы не склонны видеть в этом только следствие невыдержанной работы местных органов, как считали власти. По всей видимости, власть сама не представляла той степени и глубины веры своего населения, что думала так легко заменить её верой в коммунистические идеалы. «Подавить и выкорчевать национальное самосознание у русских людей»[1;112] оказалось невозможным, даже буквально выполняя директивы правительства.

В 30-е годы завершалось построение монолитного тоталитарного государства. «В таком государстве не было места для Церкви, в особенности Церкви, сохранившей до некоторой степени внутреннюю независимость» - пишет Поспеловский [3;164]. Поэтому к концу 30-х на всех уровнях власти: на законодательном, исполнительном и судебном, если так можно говорить, стремились свести на нет былое влияние религии. Это прослеживается по всей внутренней логике постановлений и по открытым высказываниям или оговоркам властей предержащих. «Учитывая, что запретительные меры против религии, верующих и духовенства гораздо больше соответствовали всему духу, направлению государственной политики и политической атмосфере в стране, можно смело предположить, что восстановление справедливости по отношению к духовенству было гораздо более редким явлением, чем противоположные процессы» - отмечено исследователем и само выходит по документам. Но не менее очевиден тот факт, что «лишенная имущества и не признаваемая законом, Церковь не умирала и самим своим существованием опровергала марксистское учение о религии как о классовом явлении, обусловленном экономическими факторами» [3;164]. В рамках данной работы мы не можем обоснованно рассуждать о причинах этого явления. Тем не менее, возрождение Церкви уже в годы Великой Отечественной Войны убедительно говорит в пользу этого факта. Но это уже тема для отдельного исследования.


Источники и литература:
1. Кашеваров А.Н. Государство и Церковь. Из истории взаимоотношений советской власти и Русской Православной Церкви. 1917-1945. СПб, 1995.
2. Священник Алексей Николин. Церковь и государство: история правовых отношений. М., 1997.
3. Поспеловский В.Д. Русская православная церковь в XX веке. М., 1995.
4. Регельсон Л. Трагедия русской Церкви. 1917 - 1945. М., 1996.
5. Русская Православная Церковь в советское время (1917—1991) / Сост. Г.А. Штриккер.Кн. 1.М., 1995.
6.Русская Православная Церковь и коммунистическое государство. 1917 - 1941: Док. и фотомат. М., 1996.
7. Цыпин В.А. История русской церкви. 1917 - 1997. М., 1997.

 


        |  Наши друзья  |  Контакты  |  Ссылки  |
 

       Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100